   Сергей ПЛЕХАНОВ
   ЗОЛОТАЯ БАБА



   Изд-во "Молодая гвардия", Москва, 1985 г.



                                 Повесть


                                   Воля по естеству человеку толико нуждна
                              и полезна,  что  ни  едино  благополучие  ей
                              сравняться не может и ничто ея достоино, ибо
                              кто воли лишаем, тот купно всех благополучий
                              лишается   или  приобрести  и  сохранить  не
                              благонадежен.  Ибо кто в  какой-либо  неволе
                              состоит,  тот не может уже по своему хотению
                              покоиться,   веселиться,    чести,    имения
                              снискивать и оные содержать, но все остается
                              в   воли   того,   кто   над    его    волею
                              владычествует.

                                     Татищев В. Н. Разговор двух приятелей
                                           о пользе науки и училищах. 1733


                                    I

     Угры приходили вместе с  готами в  Рим и  участвовали в  разгроме его
Аларихом...  На  обратном  пути  часть  их  (уричей)  осела  в  Паннонии и
образовала там могущественное государство,  часть вернулась на  родину,  к
Ледовитому океану,  и до сих пор имеет какие-то медные статуи, принесенные
из Рима, которым поклоняются как божествам.

        Юлий Помпоний Лэт. Комментарии к <Георгикам> Вергилия, 1480-е годы


     За землею,  называемою Вяткою,  при проникновении в Скифию, находится
большой идол  Zlota  Baba,  что  в  переводе значит  <золотая женщина> или
<старуха>;  окрестные народы чтут ее  и  поклоняются ей;  никто проходящий
поблизости, чтобы гонять зверей или преследовать их на охоте, не минует ее
с пустыми руками и без приношений;  даже если у него нет ценного дара,  то
он бросает в  жертву идолу хотя бы шкурку или вырванную из одежды шерстину
и, благоговейно склонившись, проходит мимо.

                      Матвей Меховский. <Сочинение о двух Сарматиях>. 1517


     Золотая баба,  то  есть золотая старуха,  есть идол,  находящийся при
устье Оби,  в области Обдоре,  на более дальнем берегу... По берегам Оби и
по  соседним рекам,  в  окрестности,  расположено повсюду много крепостей,
властелины  которых  (как говорят)  все  подчинены  Государю  Московскому.
Рассказывают,  или,  выражаясь вернее,  болтают,  что  этот идол,  Золотая
Старуха, есть статуя в виде некой старухи, которая держит в утробе сына, и
будто там уже опять виден ребенок,  про которого говорят,  что он ее внук.
Кроме того,  будто бы она там поставила некие инструменты,  которые издают
постоянный звук  наподобие труб.  Если  это  так,  то  я  думаю,  что  это
происходит от сильного непрерывного дуновения ветров в эти инструменты.

                                    Сигизмунд Герберштейн. <Записки>, 1549


     В  Обдорской области  около  устья  реки  Оби  находится некий  очень
древний  истукан,  который  москвитяне называют  <Золотая Баба>,  то  есть
<Золотая Старуха>. Это подобие старой женщины, держащей ребенка на руках и
подле себя  имеющей другого ребенка,  которого называют ее  внуком.  Этому
истукану обдорцы,  угричи и  вогуличи,  а также и другие соседские племена
воздают  культ  почитания,  жертвуют идолу  самые  дорогие и  высокоценные
собольи меха,  вместе  с  драгоценными мехами прочих зверей,  закалывают в
жертву ему отборнейших оленей,  кровью которых мажут рот,  глаза и  прочие
члены  изображения;  сырые же  внутренности жертвы пожирают,  и  во  время
жертвоприношения колдун вопрошает истукана,  что  им  надо  делать и  куда
кочевать:  истукан  же  (странно сказать)  обычно дает  вопрошающим верные
ответы и предсказывает истинный исход их дел.

                Алессандро Гваньини. <Описание Европейской Сарматии>, 1578


     Я говорил с некоторыми из них и узнал, что они признают единого бога,
олицетворяя его, однако, предметами, особенно для них нужными и полезными.
Так, они поклоняются солнцу, оленю, лосю и пр. Но что касается до рассказа
о  золотой  или  яге-бабе  (о  которой случалось мне  читать  в  некоторых
описаниях этой  страны,  что  она  есть кумир в  виде старухи),  дающей на
вопросы жреца прорицательные ответы об успехе предприятий и о будущем,  то
я  убедился,  что это пустая басня.  Только в области Обдорской со стороны
моря,  близ  устья  большой  реки  Оби,  есть  скала,  которая от  природы
(впрочем,  отчасти с помощью воображения)  имеет вид женщины в лохмотьях с
ребенком на руках. На этом месте обыкновенно собираются обдорские самоеды,
по причине его удобства для рыбной ловли и действительно иногда (по своему
обычаю)  колдуют и гадают о  хорошем или  дурном успехе своих путешествий,
рыбной ловли, охоты и т. п.

                             Джильс Флетчер. <О государстве русском>, 1591


     Можно  предоставить  легковерному  летописцу  верить  в  то,  что  он
рассказывает про остяцкую богиню и  что ни в  какой мере не подтверждается
последующими известиями.  Некоторое сходство с  этим  рассказом имеет  еще
более древний рассказ про языческую богиню,  державшую ребенка на коленях,
которую  почитали  в   низовьях  реки  Оби  под  именем  Златой  Бабы.   Я
расспрашивал про нее тамошних остяков и  самоедов,  но ничего не узнал,  и
то,  что  нам  сейчас рассказывают на  реке Оби  про Белогорского шайтана,
совсем не похоже на вышеприведенный рассказ.
     Достоверно лишь то, что белогорские остяки имели знаменитого шайтана,
от  имени  которого  делал  предсказания приставленный к  нему  шайтанщик.
Вероятно также и то, что при приближении казаков шайтанщик тщательно укрыл
свою святыню и посоветовал остякам также спрятаться от казаков.

                        Герард Миллер. <Описание Сибирского царства>, 1750


     Внешний  вид  и  устройство  его  (идола)  неизвестны  были  и  самим
обоготворявшим.  Постоянно охраняемая двумя стражами в красных одеждах,  с
копьями  в  руках,  его  кумирня была  закрыта для  вогулов.  Один  только
старейший и главный шаман имел право входить в кумирню.

                       Ипполит Завалишин. <Описание Западной Сибири>, 1862


                                    II

     Иван  проснулся  словно  от  толчка,  резко  приподнялся на  постели,
откинув  укрывавшую его  полу  овчинного  тулупа.  Напряженно прислушался.
Тишину  нарушало только дыхание спящих.  Оглядел убогое пристанище,  слабо
озаренное светом  лампады.  С  низкого  бревенчатого потолка свисали пряди
мха.  На  грубо  обструганном столе  в  беспорядке стояла глиняная посуда,
валялись  деревянные  ложки.   На   топчанах  угадывались  фигуры   людей,
закутанные в тряпье.
     Но  вот до  слуха Ивана явственно донесся крик совы.  Молодой человек
без промедления сбросил с  топчана босые ноги,  нашарил опорки и кинулся к
лазу.
     То,  что он увидел, высунувшись из землянки, заставило его затаиться.
Со всех сторон к лесистому островку,  на котором находился скит, двигались
солдаты в  синих мундирах.  Они шли в  полном безмолвии,  по пояс утопая в
тумане.  На  стволах их ружей играли розовые блики -  над зубчатым таежным
окоемом вставало солнце.
     Тревожный  крик  совы  повторился.   С   раскидистой  сосны  проворно
скользнул человек в лохмотьях и словно растворился в жухлой траве.
     Иван бросился расталкивать спящих.
     - Команда идет!
     В  один  миг  тесная землянка наполнилась суматошным движением.  Люди
хватали в охапку какой-то убогий скарб и, пригнувшись, скрывались в темном
отверстии, зиявшем в углу. Иван тоже последовал за всеми в подземный ход.
     Где-то впереди металось пламя свечи.  Его то и дело закрывали силуэты
людей,  пробирающихся по узкой земляной щели, укрытой бревенчатым накатом.
Снаружи  вдруг   послышались  частые   выстрелы.   Беглецов  словно  бичом
хлестнуло.   Сгорбились  спины,   головы  втянулись  в   плечи  в  надежде
уменьшиться, стать неприметнее.
     Ход   оборвался  неожиданно.   Иван  оказался  в   большой  землянке,
заполненной людьми.  Здесь  было  куда  светлее -  повсюду мигали лампады,
язычки  свечей  отражались  на  окладах  икон,   светилось  золотое  шитье
хоругвей.
     В  стороне сбились в кучку несколько мужчин и женщин.  Иван кинулся к
ним, зашептал:
     - Матушка, все ли здесь?
     - Не знаю, родимый. В суматохе-то...
     Мать положила ему на плечо исхудавшую руку,  внимательно посмотрела в
глаза.  Лихорадочный взгляд ее больше всяких слов говорил о  том,  как она
измучена.  Резкие морщины, свалявшиеся волосы, то и дело падающие на лицо,
острые   плечи,   прикрытые  латаной   одежонкой.   Пронзительное  чувство
сострадания охватило Ивана,  и  он порывисто прижал голову матери к  своей
богатырской груди.  А  глаза его  тем  временем шарили по  сторонам,  явно
отыскивая кого-то.
     Стрельба наверху  все  продолжалась.  То  и  дело  доносились хриплые
крики.  Вот над головами беглецов глухо протопали чьи-то ноги, потом еще и
еще. И наконец, послышались тяжкие удары у дальнего края землянки.
     По убежищу прошелестел тревожный шепот.
     - Доискались, - мрачно выдохнули сразу несколько голосов.
     И тут же сдавленную тишину прорезал гнусавый тенор.  Псалом подхватил
еще голос,  другой,  и скоро им вторил целый хор -  дребезжащие старушечьи
голоса, глухие мужицкие, ломкие детские. И чем сильнее становились удары в
углу землянки,  тем дружнее звучал распев. Дым от свечей и кадильниц ходил
клубами,  щипал  глаза,  а  люди,  то  и  дело  утирая  выступившие слезы,
продолжали петь.
     Но вот лампадный сумрак прорезал луч яркого света. В отворившийся лаз
просунулись стволы ружей.
     - А ну выбирайтесь, крысы, на свет божий! - рявкнул хриплый бас.
     Никто не шелохнулся.  С надрывом гремел псалом.  Теперь пели все -  и
стар и млад.
     И  тогда  в  землянку  ворвались  солдаты,  стали  одного  за  другим
выталкивать людей из убежища.  Ивана швырнули на землю под сосной, где уже
лежали несколько связанных обитателей скита,  и,  завернув руки за  спину,
принялись опутывать их  веревкой.  Закончив свою  работу,  солдаты достали
маленькие трубочки и  стали невозмутимо раскуривать их,  наблюдая,  как во
всех направлениях снуют синие мундиры:  кто-то нес иконы и  книги,  кто-то
растаскивал накат землянок, кто-то гнал захваченных скитников.
     Иван с усилием перевернулся на спину и сел. В глаза ему бросились две
женские фигуры  в  перепачканных изодранных сарафанах.  Солдат подталкивал
мать Ивана прикладом, а другую пленницу крепко держал за толстую косу.
     - Анютка, матушка! - невольно вырвалось у молодого человека.
     Обе  приостановились на  мгновение,  с  болью взглянув на  Ивана.  Но
конвоир грубо дернул девушку за  косу,  а  мать  ткнул между лопаток ложей
ружья.
     - В заводе наглядитесь друг на дружку!
     К   развороченной  землянке  прошагал  невысокий  тщедушный  мужик  в
войлочной шапке, в новом кафтане и высоких сапогах. Повелительно заговорил
с солдатами, тыча пальцем в кучи бревен. Один из них вздул огонь с помощью
кресала и принялся поджигать скит.
     И  скоро жадное пламя с  гудением стало пожирать сухое дерево,  клубы
дыма повисли над затлевшим дерном. Подняв сноп искр, обрушились в земляную
яму остатки настила.


                                  * * *

     - Ивашка Антипов,  по уличному прозвищу Рябых,  - доложил низкорослый
заводской приказчик в  кафтане,  когда  Ивана  ввели в  обширную комнату с
голыми стенами.
     Над  небольшим  кое-как  обструганным  столиком  возвышалась  грузная
фигура управителя Карла Фогеля.
     - Тоже из Терентьефой? - твердо выговаривая согласные, спросил немец.
     - С Терентьевой, Карла Иваныч, - почтительно подтвердил приказчик.
     - Скажи,  молодец,  отчего вы  в  бега ушли?  -  с  тем же деревянным
акцентом проговорил Фогель.
     - Так вишь,  ваше сиятельство,  повинность-то заводская больно тяжела
нам показалась.  Мы ведь,  селение то есть наше, еще до заводских затей на
земельку эту  сели.  Так  почто же  нас  к  заводу приписали,  нету такого
закону...
     - Мальчишк!  -  Фогель  что  есть  силы  хлопнул ладонью по  столу  и
вскочил.  Когда он  волновался,  акцент в  его  речи делался еще заметнее,
многие слова управитель произносил на немецкий лад -  путая роды и падежи,
глотая окончания. - Государыня императрица Анна Иоанновна повелел рудное и
железное дело  всеконечно расширить и  для  того  в  сем  1734 году нового
начальника Главного заводов  правления назначил -  его  превосходительство
действительного статского советника Татищева.
     Немец схватил со стола бумагу и, с важностью уставив палец в потолок,
заявил:
     - В    сей    промемории    распорядился    его    превосходительство
главноначальствующий о  новых  работных  людей  приискании и  в  ведомстве
казенных заводов  водворении...  И  то  учинять  повсеместно...  к  вящему
державы российской процветанию.
     - Да уж шибко несходно тяготы эти нести, - тупо повторил Иван.
     - Ты мне дурака-то не валяй,  -  сведя к переносью кустистые брови, с
угрозой сказал Тихон.  -  Думаешь,  господин управитель тебя за малоумного
сочтет и отпустит подобру?..  Не-ет,  не проведешь, вражье семя! Он, Карла
Иваныч,   из   самых  злохитрых  смутьянов  будет.   Весь  в   отца.   Тот
однодеревенцев к уходу в скит склонял, а этот чужую невесту сманил...
     - Какая чужая!  -  Иван яростно сжал кулаки.  -  Силком ее  за  Мишку
сговорили. А она мне давно обещалась!
     - Ты такой дурной мальчишк?!  -  В голосе Фогеля слышалось изумление.
Управитель смотрел на  Ивана  с  таким  выражением,  словно  только теперь
наконец как следует разглядел его.
     - Вместе с  ихней семейкой в  скиту взяли Анну,  Егора Кузьмина дочь.
Хотели было к родителю отправить, так нет - уперлась: буду в заводе вместе
с этими, - Тихон кивнул на Ивана. - Без вашего распоряжения не решаемся...
Как велите...
     - А кто жених ее? - спросил Фогель.
     - Из  хорошей семьи -  отец его скотом торгует,  властям послушание и
страх надлежащий в чадах воспитал...
     - Без ее согласия Анютку сговорили! - крикнул Иван. - А ей этот Мишка
- ну все равно что пустое место...
     - С каких это пор у девки спрашивать стали,  за кого ей идти? - Тихон
пренебрежительно вытянул губы трубкой.
     - Все едино она за него не пойдет, - угрюмо сказал Иван.
     - Выходит,  это вы людей подбили в скит уйти?  -  нахмурясь,  спросил
немец.  -  За  такую  провинность знаешь что  бывает?  В  вечную работу на
цепь...
     - Никто  никого не  мутил,  господин управитель,  вот  тебе  истинный
крест.  Как объявили нам про приписку к заводу,  так и поднялись несколько
семей.  Небось наслышаны, каково из соседних-то деревень мужику достается,
кто в  работы взят...  А  Анютка...  своей волей с  нами отправилась -  уж
больно донимал родитель, чтоб за Мишку шла.
     - Ишь петли какие вяжет!  -  Тихон чуть не задохнулся от злости. - Да
кто же,  кроме вас,  дорогу в скит знает?  Один твой батька-полесовщик всю
тайгу вдоль и поперек исходил!
     - Что с того?  Мы-то,  семья наша, на денек только к братии завернули
отдышаться... А другие - не знаю, может, и в скиту собирались пожить.
     - Куда ж путь держали? - недоверчиво усмехнулся Тихон.
     - К вогулам подались, - лаконично ответил Иван.
     Бровь Фогеля вопросительно изогнулась.
     - Мы  ж  люди  лесные -  дичину,  рыбку промышлять способные,  вот  и
порешили  где  поглуше  отсидеться.  Авось-де  переменится  что,  приписку
отменят или льгота какая выйдет - в одном времени век не изживешь.
     - Будет тебе льгота,  кержацкое отродье. Батогами всласть упоштуют, -
заклокотал приказчик.
     - Помолчь,  Тихон,  -  остановил  его управитель.  - Скажи-ка,  юнош,
почему твое семейство к вогулам отправилось?  Почему вы были уверены,  что
вас там примут да еще и жить оставят?
     - Да я  молвил уж:  люд мы лесной,  промысловый,  с  вогулом часто по
урманам встречаемся.  Не поделишь тайгу полюбовно -  плохо придется. Вот и
сдружились  с  коими.  Родитель  мой  с  одним  -  Мироном  Самбиндаловым,
по-ихнему Евдей,  -  крестами поменялись.  А крестовый брат знаешь каков -
крепче сродника по плоти, последнее для тебя сымет...
     - Во-во, это у них, раскольников, в обычае, - подтвердил приказчик. -
С православным человеком из одной посудины не станет пить,  опоганится-де,
а с богопротивным язычником братается. Тьфу, анафемы!
     - Почто язычники!  Все крещены,  и  имена нашенские носят -  сказывал
Мирон,  еще  допрежь моего  рождения митрополит Филофей в  ихние становища
наезжал да в реку всех скопом окунал...
     - Филофей-то их оглоблей крестил! - Тихон опять замахал кулачишком. -
Знаем,  как они веру-то чтут - в церковь божию раз в год забредет, да и то
службу не выстоит,  на пол уляжется.  Великим постом мясо сырое едят,  аки
скоты бессловесные...
     Фогель, морщась, слушал приказчика и, едва тот сделал паузу, взял его
за плечо.
     - Поди-ка, Тихон, на литейный двор, досмотри за новыми работниками. Я
с юношем потолкую да и сам в завод приду...
     Приказчик поджал губы  и,  глядя  точно  перед собой,  прошествовал к
двери.  Неестественно прямая спина  его  кричала о  презрении к  Ивану,  к
Фогелю, ко всему, что здесь было произнесено и еще будет сказано.
     Оставшись  вдвоем  с  молодым  человеком,  немец  некоторое  время  в
задумчивости расхаживал по скрипучему полу. Потом решительно остановился у
выхода из комнаты и поманил Ивана.
     Солдат,  дежуривший в коридоре,  вытянулся при появлении управителя и
бросил взгляд на арестанта.
     - Подожди пока здесь,  - распорядился Фогель и, снова поманив пальцем
Ивана, двинулся в глубь длинного извилистого перехода.
     Когда  они  оказались в  другом  конце  здания,  немец  отпер  ключом
двустворчатую дверь и пропустил парня в свои покои.
     Иван  смиренно замер  возле  порога,  не  решаясь  ступить  разбитыми
опорками  на  блестящий  от  воска  <шахматный>  паркет.   Он  завороженно
переводил  взгляд  с  одного  незнакомого  предмета  на  другой.   Компас,
астролябия,  глобус,  медные штативы с  колбами,  зрительные трубы -  чего
только не было наставлено на столе и  низких тумбах вдоль стен!  А  карты,
украшенные затейливыми миниатюрами!  А  литографии,  изображающие какие-то
дворцы в  окружении фонтанов и  странных деревьев,  обстриженных на  манер
пуделей,  каких  пришлось  раз  увидеть  Ивану,  когда  через  их  деревню
проезжала в карете заводовладелица.
     Хозяин кабинета прошел тем временем к одной из тумб,  открыл ящичек с
табаком и принялся набивать короткую трубку-носогрейку, исподволь наблюдая
за молодым раскольником.  А тот,  позабыв про все на свете,  приблизился к
одной  из  гравюр,  с  величайшим вниманием стал  рассматривать обнаженных
граций.  Потом  с  гримасой отвращения оглядел человеческий скелет в  углу
помещения.
     Раскурив трубку, Фогель снова начал расхаживать из угла в угол. Когда
Иван  изучил  почти  все  диковинки,   собранные  в  кабинете,  управитель
остановился возле большого сундука, окованного полосовым железом, и достал
из него несколько книг. Разложив их на столе, он кивком подозвал Ивана.
     - Грамоте разумеешь?  У  вас,  раскольников,  я  слышал,  все  читать
научены.
     - Нам без грамоты никак,  ваше сиятельство.  Попов-то  мы,  вишь,  не
признаем, некому, значится, и Писание нам честь...
     - Так, может, ты и эту книгу уже читал?
     Управитель подвинул к  Ивану  тяжелый фолиант.  Крышки переплета были
сделаны из  тонко  выструганных дощечек,  а  когда Фогель откинул верхнюю,
молодой человек с удивлением обнаружил, что книга сшита из кусков бересты,
ровно обрезанных по краям.
     Поняв  по  выражению лица  Ивана,  что  тот  видит странное сочинение
впервые, Фогель спросил:
     - А может, кто-нибудь из скитских ее при тебе читал?
     - В глаза ее не видывал.
     - Уразумеешь,  о  чем  здесь?  -  Немец провел прокуренным пальцем по
заглавной строке первого листа, выведенной коричневыми чернилами.
     - <Во имя отца и  сына и святаго духа изволением господа бога и спаса
нашего Иисуса Христа вседержителя...> - без запинки прочел Иван.
     - Постой,  постой,  вижу -  хорошо учен.  Погляди теперь,  что  здесь
писано,  -  и  Фогель  перевернул сразу  несколько толстых  листов,  ткнул
пальцем в низ страницы.
     - <И  рек  тот  вогулич про идола Златою Бабой зовомого...>  -  начал
читать Иван.
     Управитель прикрыл ладонью текст и спросил:
     - А ты слыхал про Золотую Бабу?
     - Кто  ж  про  нее  не  знает?  Каждому дет°нку старики байки про нее
рассказывают:  вот, мол, есть у вогул идол некий, по молитвам ихним помощь
подающий...  Только прячут его ото всех, крепко прячут, а и найдешь дорогу
к нему - лешая нежить тебе путь заградит...
     Фогель обошел вокруг стола,  сел на свое место и  вооружился линзой в
медной оправе. Увеличительное стекло выпятило жирную вязь полуустава.
     - В этой книге,  найденной в разоренном скиту,  сказано, где и у кого
искать Золотую Бабу...
     Немец умолк и со значительностью воззрился на Ивана.  Но тот сохранял
довольно-таки равнодушное выражение лица.
     - Это  очень важно для тебя и для всей твоей семьи.  Захочешь,  чтобы
вас от заводских работ навсегда избавили,  - поможешь мне.  Не поможешь  -
загоню всех в казарму,  будут вас в доменный цех под стражей водить,  а на
ночь под замок запирать.  Вам  теперь  по  суду  за  совращение  приписных
крестьян  к  побегу...  И  еще - Анютку твою к родителям верну;  пускай за
Мишку идет...
     На лице Ивана появилось страдальческое выражение.
     - Заставь о себе бога молить, ваше сиятельство...
     Фогель жестом заставил его замолчать.
     - А поможешь - твоя будет.
     - Да  заради таковой вольготы всепокорнейше служить готов,  -  частил
Иван,  словно опасаясь,  что управитель передумает.  -  Ежели с командой к
тому месту,  где идол схоронен,  пошлешь,  я  его,  не щадя самого живота,
отобью.
     - В том-то и дело,  что к вогулам солдат не отправишь,  -  со вздохом
заговорил Фогель.  -  Они ведь редко живут,  на сотню верст одна семья.  А
сообщаются между собой отменно быстро.  Пока команда до  капища доберется,
вся  тайга знать будет,  куда  и  зачем идут...  Тут  такой человек нужен,
которому они доверяют.
     - Ваше сият... - робко начал Иван.
     - Доннерветтер!  - вдруг взорвался управитель.  -  Когда  ты  наконец
перестанешь величать меня сиятельством - я не князь, черт возьми!


     Проезжая на  пароконной бричке  по  заводской плотине,  Фогель  зорко
оглядывал  раскинувшуюся  внизу  территорию  завода.   Сегодня  управитель
выглядел торжественно:  он  был  в  тщательно завитом парике и  треуголке,
белоснежное жабо топорщилось над воротом камзола.  С  плотины все виделось
как на ладони: приземистые казармы, высокие корпуса домен, водяные колеса,
размеренно вращающиеся под напором воды, низвергающейся из пруда в широкий
тесовый ларь.  В  облаке водяной пыли то и дело возникали фигуры кузнецов,
выбегавших из цеха <охолонуться>. Так объяснял немец сидевшему рядом с ним
господину в  длинном  парике,  локоны  которого ложились на  плечи  синего
мундира.  Остановив лошадей,  Фогель стал показывать своему спутнику,  где
находятся  различные  производства завода,  как  именуются части  поселка,
раскинувшегося на пологих склонах над зеркалом огромного пруда.
     - А вот извольте видеть, ваше превосходительство, этот край, или, как
здесь говорят,  <конец>,  населен выходцами из Тульской губернии, посему и
зовется Тульским.
     - Что  же,   хороши  туляки  в  работе?   -   отрывисто  спросил  его
превосходительство и,  поднеся к  глазу  короткую медную  трубу,  принялся
рассматривать строения Тульского конца.
     - Не пожалуюсь. Сметливы и к рукомеслу привычны.
     - А кто там живет?  - спросил спутник Фогеля, повернувшись всем своим
сухощавым телом в ту сторону,  откуда они приехали. - Избы-то на иную руку
строены,  похлипче видом...  Я  вижу,  напротив завода у вас очень удобный
косогор. Селиться да жить мужику - веселие велие.
     - Думали уж,  ваше превосходительство. Приняли к исполнению сенатский
указ о раскольниках. Учнем кержацкие деревни к заводу переселять да на том
краю и ставиться им велим. Глядишь, и Кержацкий конец выстроится...
     Когда бричка съехала по  крутому спуску на заводской двор,  навстречу
начальству высыпало с дюжину мастеров,  уставщиков,  надзирателей. Все как
по  команде сорвали шапки  и  с  почтительным ужасом на  лице  смотрели на
прибывших.  Тихон кинулся к экипажу и,  проворно откинув ступеньку,  помог
выбраться важному гостю в длинном парике.
     Фогель вышел с другой стороны брички и зычно объявил:
     - К   нам   пожаловали   его   превосходительство   горный   командир
действительный статский советник господин Татищев.
     Краткое  оцепенение заводской верхушки  сменилось испуганно-радостной
суетой.  Кто-то поспешил в цехи,  кто-то бросился к лошадям, а Тихон и еще
один чисто одетый уставщик,  исчезнув на миг,  вновь появились с  тяжелыми
резными стульями в руках. И потом, во все время осмотра завода Татищевым и
Фогелем,  как  тени  следовали за  ними,  успевая  подсунуть стулья,  едва
начальство останавливалось перед каким-нибудь молотом или домной.
     В  доменном  цехе  внимание  горного  командира  привлекли  несколько
бородатых мужиков,  бившихся вокруг вагонетки с рудой. Колеса ее соскочили
с  деревянных рельсов,  и  теперь  рабочие,  не  совсем  сноровисто орудуя
вагами, пытались снова поставить вагонетку на колею.
     - Эт-то что за неумехи? - строго спросил Татищев.
     - Кержаки-с,  -  из-за  спины  его  незамедлительно возник  Тихон.  -
Недавно  только  из  деревни  Терентьевой.  Вздумали  было  по  скитам  от
повинности заводской бегать, да господин управитель...
     - Поди!  -  Фогель  раздраженно отодвинул приказчика локтем и  быстро
заговорил:  -  Во  исполнение указа,  позволяющего раскольникам селиться и
жить при заводах...
     - ...Вы решили их на оные заводы загонять,  - усмехнувшись, подхватил
Татищев.
     - Не  по-божески это!  -  вдруг  крикнул пожилой мужик,  возившийся у
вагонетки.
     Татищев раздраженно взглянул на него.
     - Начальство перебивать?! Тебя кто спрашивал?
     - Дождешься,  пока вы спросите,  -  с  ненавистью пробурчал мужик.  -
Что-то не узнавали у нас, желаем ли мы в заводе селиться.
     - Издеваться, сиволапый? О высших государственных интересах печься мы
державной властью поставлены, а не о твоих удобствах заботиться!
     Горный командир грозно оглядел несколько десятков рабочих и заводских
служителей,  замерших в  разных концах доменного двора.  Снова  заговорил,
чеканя каждое слово, будто зачитывал некий указ:
     - Да  ведаете ли  вы,  канальи,  какие превеликие стеснения и  тяготы
нашему воинству выпадают,  когда в орудьях и огненном бое нужда учинится?!
Нынешней весной под  вольным городом Данцигом за  одну ночь две тысячи душ
под неприятельской картечью да под ядрами полегло.
     - Енаралы виноваты, а с нас шкуру драть? - непримиримо уставившись на
Татищева, сказал долговязый молодой мужик.
     - Ну ты! - взвизгнул Тихон, подскочив к спорщику. Ткнул его кулаком в
зубы. - Опять народ мутить?..
     - Эй,  полегче на руку!  -  прикрикнул горный командир.  -  Строгость
строгостью, а по пустякам народ не след обижать.
     - На  таковом  слове  благодарствуйте,   -  проговорил  долговязый  и
поклонился.
     Его примеру последовали немногие. Большинство рабочих остались стоять
в напряженно-враждебных позах.
     - Слово что -  тьфу...  -  проговорил пожилой рабочий,  начавший этот
спор. - Спина-то не от слов ноет. Верни ты нам волю, господин начальник...
     - Да что ты заладил,  старик!  -  Татищев вышел из себя. - Никто тебя
воли  не  лишает.  Только вместо расхристанности вашей,  вполне для  казны
бесполезной,  дали вам твердый порядок:  поработай на государство, а потом
как хочешь живи:  песни пой, вино пей, землю паши. Да разве в крестьянском
труде легче вам живется?
     - Отбились они  давно от  землепашества,  ваше превосходительство,  -
сунулся к  начальству Тихон.  -  Целыми деревнями рыщут  по  горам -  руду
изыскивают.  Прослышали,  что  рудознатцам добрую  награду  за  изысканное
железо,  за медь дают, вот и кинулись шурфы бить по всему Уралу. Обнищали,
оборвались,  а  все не хотят к земле вернуться,  каждый жар-птицу ухватить
мечтает.
     - Во-от, вот она, ваша воля! - торжествующе произнес горный командир.
- Во  всяком  государстве обыватель должен  иметь  свободу,  да  только не
такую,  чтоб каждый делал что хочет по прихоти своей; не такая должна быть
воля, как у диких зверей, но рассудительная, законами дозволенная, о благе
казенном  радеющая.   Такая  воля  в   державе  нашей  водворена  покойным
императором  Петром  Великим,   а  ныне  сохраняется  высокою  защитою  ее
императорского величества Анны Иоанновны.  Если же, безумный старик, твоим
речам внять да по слову твоему всем поступать,  у  нас безгосударная смута
придет.
     Один из кержаков, стоявших у вагонетки, с вызовом сказал:
     - На  вольной воле жили и  ни для каких казенных польз поступаться ею
не желаем.
     Народ на доменном дворе задвигался, послышался ропот. Служители стали
мало-помалу скучиваться вокруг начальства.
     - Не хотите добром на завод идти - заставим, - веско сказал Татищев.
     Воцарилось  тяжелое  молчание.  Настороженные  взгляды  служителей  и
горных  офицеров  словно  в  немом  поединке  сталкивались с  озлобленными
взглядами бородатых людей в прожженной, латаной одежонке.
     - Ваше  превосходительство,  -  почтительный голос  Фогеля  прозвучал
совсем негромко,  но его услышали даже те, кто стоял поодаль. - А как же с
указом о раскольниках быть?
     - Мы  вольны  ему  свое  толкование давать,  -  быстро ответил горный
командир.  -  Будешь  ждать,  пока  эти  плуты  сами  к  заводам соизволят
приселиться,  не  скоро толку добьешься...  Сейчас у  нас  полтора десятка
казенных заводов,  а  я  думаю к  сему числу еще  сорок прибавить!  Где же
рабочих для них напасешься?  Зорите скиты,  господин управитель,  сгоняйте
оттуда бездельников к домнам да к молотам!
     Польщенный Фогель орлом смотрел на притихших кержаков.
     - Вы слышали,  это не я вам сказал!  Его превосходительство из самого
Петербурга недавно  прибыли,  от  ее  императорского величества полномочия
имеют!
     Когда они двинулись дальше,  управитель чуть повернул голову к Тихону
и спросил:
     - Эти  пятеро  на  подаче  руды,  отец  с  сыновьями,  -  как  их  по
уличному-то?..
     - Рябых, Карла Иваныч.
     - Ты   вот  что,   распорядись,   чтоб  без  кандалов  на   завод  их
доставляли...  - Он в раздумье пожевал губу и с видимым сожалением сказал:
- А вот старику двадцать пять батогов дать придется.  Женщин ихних -  жену
старика и Анну,  с ними в бегах бывшую,  -  от надзора освободить и работу
полегче подобрать...


     Тропа вилась по верховому болоту.  Сквозь редколесье виднелись мощные
складки хребта,  покрытые темно-зеленым бархатом растительности.  Снеговые
шапки  гольцов нестерпимо горели на  солнце.  И  над  всем  этим  огромным
молчаливым миром плыли белые льдины облаков.
     Размеренно покачиваясь в седле,  Иван то и дело смотрел на эти быстро
движущиеся в  синеве глыбы.  Вяло отмахиваясь от комаров,  путник скользил
взглядом  по  серо-ржавой  растительности  болота.   Ему  вновь  и   вновь
представлялась сложенная из  плитняка стена каземата.  Вот  сквозь толстые
граненые прутья  решетки просунулась рука,  узловатые пальцы сжали  ладонь
Ивана.  В  полутьме  тюремной камеры  лихорадочно заблестели несколько пар
глаз.
     - Братишка!  Беги ты  от этого немца куда глаза глядят,  не пустит он
нас  на  волю.  Вон  батюшку как  исполосовали -  второй день с  соломы не
поднимается.
     Иван с болью вглядывался в осунувшееся лицо старшего брата и,  словно
оправдываясь, бормотал:
     - Нет,  не брошу я  тут вас.  А  особливо матушку с Аннушкой жалко...
Право, поеду я...
     За  металлические прутья взялся второй брат.  Приблизил лицо к  самой
решетке и тихо проговорил:
     - Открой хоть, куда посылает тебя управитель.
     - А, к вогулам... - Иван мотнул головой в сторону и отвел глаза.
     - Ну, не хошь, не говори, - обиженно сказал брат.
     Порывисто сжав его руку в ладонях, Иван просительно сказал:
     - Немец не велел.  Да и сам не хочу замечать -  сорвется... Нельзя ли
на родителя взглянуть... Напоследок.
     Фигуры братьев растворились в полумраке. Через минуту возникли вновь.
Иван увидел тело отца, подхваченное четырьмя парами рук.
     - Батюшка, благословите на путь шествующего, - сглотнув слезы, сказал
Иван.
     Старик какое-то  время  искал  глазами младшего сына,  потом  кое-как
поднял руку для крестного знамения, но тут же уронил ее и хрипло произнес:
     - Бог тебя храни, Ивашка. А мы тут, мы...
     И снова закрыл глаза.
     Занятый своими мыслями, Иван и не заметил, что сосняк стал погуще, да
и  деревца пошли более рослые и раскидистые.  Только когда ветки несколько
раз хлестнули его,  молодой человек сообразил, что снова началась тайга, и
пошел рядом с навьюченной лошадью...
     Лес  стал  редеть.  Взгляд Ивана все  чаще останавливался на  могучих
березах,  стоящих в траве словно бы в чулках -  кора была начисто снята на
высоту человеческого роста.  На стволах других деревьев попадались зарубки
одного и того же вида.  Невольно прибавив шагу, молодой человек шел теперь
вперед лошади, нетерпеливо подергивая за уздечку.
     Березняк кончился.  На  большой поляне,  поросшей высокой шелковистой
травой,  было разбросано несколько строений - хранилище припасов на высоко
опиленных стволах,  лабазы,  низкая землянка с берестяной крышей, усеянной
черепами  соболей.  Несколько собак  бросились навстречу Ивану,  принялись
молча обнюхивать его  и  лошадь.  Пожилая скуластая женщина,  возившаяся у
камелька,  прикрыв лицо рукавом, кинулась в землянку. Из-за кучи хвороста,
из-за  перевернутых нарт,  из-за  угла  амбара на  Ивана опасливо смотрели
несколько пар детских глаз.
     Из  землянки  показался невысокий мужик-вогул  с  заспанным лицом,  с
короткой косицей,  в  которую был вплетен узкий ремешок.  Он прикрикнул на
собак, прыгавших вокруг лошади, и вопросительно посмотрел на Ивана.
     - Здравствовать вам,  дядя Евдя,  со  всем семейством.  Поклон вам от
крестового - Антипы из Терентьевой деревни, по прозванию Рябых.
     - И ты,  паря,  здравствуй.  И Антипе здравствовать.  -  Евдя говорил
по-русски сносно,  хотя и  с  типичными для вогулов придыханиями на каждом
слове.
     Некоторое время  он  молча  разглядывал рослого  широкоплечего гостя,
потом неуверенно спросил:
     - Э-э, да ты не Ивашка ли?
     - Он самый.
     - Ну и разнесло тебя,  паря,  раскрасавило.  Запрошлый год гостевали,
совсем ребятенок был.
     - Осьмнадцатый год пошел, матка сказывала.
     Самбиндалов принял  поводья  и,  ласково  потрепав  лошадь,  повел  к
лабазу.  Расседлывая ее,  он  что-то  бормотал  по-вогульски,  то  и  дело
поглаживая холку, потом принялся почесывать щепкой спину животного. Принес
плошку с тлеющими трутовиками,  поставил ее так, чтобы дым несло в сторону
лошади. Сказал:
     - Ну вот, милая, теперь гнус не потревожит.
     Перед входом в землянку тоже курился короб с трутовиками.  Переступив
через него, Иван попал в полутемное помещение, устланное оленьими шкурами.
В одном углу висел кожаный мешок с привязанным к нему серебряным блюдом, в
другом - небольшой образ.
     Перехватив взгляд гостя, Евдя объяснил:
     - На всякий случай и русскому богу Миколе молюсь, и нашему Ортику.
     - Это у него что, рожа? - спросил Иван, указывая на блюдо.
     - Рожа,  стало быть.  -  Самбиндалов смущенно прокашлялся.  - Знаешь,
Ивашка, два бога лучше, чем один. Все какой-нибудь да заступится.
     - Помолись,  дядя Евдя,  своему за меня - по тайге, знать, его власть
сильнее!  Да скажи,  чтоб непогодь не слал покамест -  а то я вон,  к тебе
едучи, на небо глядел: с севера облака тащит, как бы холод не нагнало...
     - Что тебе непогодь?
     - Да  ведь  по  урманам  ночевать придется,  холод-то  мне  шибко  не
надобен.
     Самбиндалов кивнул,  но  вопросов  задавать не  стал.  Высунувшись из
землянки,  крикнул что-то  по-вогульски и  показал Ивану  рукой на  шкуры:
садись.
     Через  минуту  посреди землянки возник импровизированный столик -  на
два чурбачка хозяйка положила широкую тесину. Появилось угощение: квашеная
рыба, рябчики, ягоды и орехи.
     За  трапезой вогул то  и  дело испытующе поглядывал на  гостя,  но от
вопросов по-прежнему воздерживался. Иван, сидя на шкуре в непривычной позе
- подогнув под себя ногу,  -  с аппетитом уписывал дичь.  И тоже не спешил
рассказывать.
     Наконец, молчание сделалось неловким и, отложив обглоданное крылышко,
молодой человек заговорил:
     - Беда у нас приключилась...  Вся семья наша,  и батюшка, и маманя, и
невеста моя,  -  все в тюрьму заводскую угодили. Как бы, слышь, клеймо еще
не наложили за провинность нашу...
     Самбиндалов оставил еду и, горестно раскачиваясь, слушал.
     - И  решил я к тебе пробираться да просить о помощи.  Скажи,  как мне
дорогу к скале Витконайкерас найти...
     Евдя  поник  головой и  долго  сидел,  вздыхая,  откашливаясь.  Когда
заговорил, смотрел мимо Ивана.
     - Э-э,  дело-то какое неладное. Нельзя, Ивашка, туда. И сказывать мне
не  можно -  Золотая Баба накажет...  -  Он  разом умолк,  словно сболтнул
лишнее.
     Но Иван и виду не подал, что понял причину его смятения.
     - Жалко,   придется  вертаться  да  сказать  родителю  -  не  захотел
крестовый пособить...
     - Зачем так говоришь?  -  Вогул даже руками замахал на гостя.  - Евдя
побратима своего не выдаст.  Евдя добро помнит.  Все,  что хочешь,  отдам.
Живи у меня,  ешь, пей, оленя бери, шкурки соболя бери... А туда не можно,
никак не можно.
     - Ну  тогда сам дорогу поищу,  -  Иван со вздохом поднялся.  -  А  на
хлебе-соли благодарствуйте.
     - Не ходи,  Ивашка,  -  просительно сказал вогул.  - Ту дорогу менквы
стерегут...
     Но  Иван  будто  не  слышал  предупреждения.  Решительно  нагнулся  у
притолоки и шагнул через дымарь на пороге землянки.


     Фогель сидел за  клавикордом.  Он  был  без  парика,  изрядная плешь,
обрамленная  коротко  остриженными  рыжеватыми  волосами,   порозовела  от
напряжения,   на  лбу  выступили  капли  пота.  Халат  раскрылся,  обнажив
упитанную волосатую грудь.
     На крышке инструмента стояли шандал с оплывшими свечами и оправленная
в  ажурную рамку  миниатюра на  эмали  -  портрет молодой женщины в  белом
капоре с красным бантом и красными же завязками.  Когда взгляд немца падал
на   ее   миловидное   лицо,    в    глазах   его   проскальзывало   нечто
горестно-сентиментальное.  И  в  исполняемой пьесе  тогда начинали звучать
элегические нотки.  По тому,  как Фогель смотрел на миниатюру,  как томным
движением пролистывал страницы нотной тетради,  было видно, что управитель
разыгрывает какую-то  привычную  мелодраму,  в  которой  сам  он  является
главным действующим лицом, а единственным зрителем - женщина на портрете.
     Во всяком случае,  для Тихона, не вошедшего, а беззвучно проникшего в
кабинет,  эта натужно-умилительная сцена была явно не внове,  -  он с  еле
скрытой усмешкой ждал у порога, пока управитель в последний раз обрушит на
клавиши свои толстые пальцы, унизанные перстнями.
     Когда  Фогель уронил голову на  грудь  и  замер с  закрытыми глазами,
приказчик кашлянул фистулой и произнес:
     - С добрым утречком вас, Карла Иваныч! Желаем здравия-с...
     Немец повернулся на голос с явным неудовольствием:
     - А-а, Тихон. Здравствуй. С докладом?..
     - Точно так.  В  заводе все по уряду идет:  за ночь плавку выдали,  с
утра, помолившись, новый молот пустили...
     - А народ новоприписанный?
     - Да  пока в  послушании пребывает.  Самые-то буяны -  Антипа Рябых с
сыновьями -  поутихли вроде, как вашим благородьем к ним снисхождение было
явлено.  А особо -  как женщин,  с ними в скит бегавших, без стражи велено
содержать. Видно, поопасываются, что милость ваша отнимется, ежели что...
     - Да,  ты распорядился,  чтобы матери Ивана и этой его невесте, Анне,
работу почище подыскали?
     - Так в заводе-то все грязь да копоть... - нерешительно начал Тихон.
     - Тогда пусть в конторе да у меня прибираются,  - распорядился Фогель
и на минуту задумался.  - Нет, лучше так: ту, что постарше, поопытнее - на
кухню. Кержачки, я слышал, хорошие стряпухи.
     - Истинная правда-с! - Приказчик закатил глаза и прицокнул языком.
     - А другая пусть в комнатах убирает...


     Играя новую пьесу,  управитель вдруг почувствовал какое-то стеснение,
спина его напряглась, пальцы как бы потеряли гибкость, инструмент зазвучал
суше.  Фогель обернулся.  Дверь была приотворена,  и  он увидел миловидную
белокурую девушку в блекло-синем сарафане.  Позабыв о работе, она стояла с
тряпкой в  руке и  смотрела на  управителя.  Встретившись с  ним  глазами,
вспыхнула и от неожиданности уронила тряпку в деревянный ушат с водой.
     Фогель с минуту остолбенело смотрел на девушку,  а та,  словно онемев
под его взглядом,  не двигаясь с места,  теребила косу, уставившись в пол.
Потом  немец  снова  повернулся к  клавикорду и  воззрился  на  миниатюру.
Изображенная на  портрете женщина  была  поразительно похожа  на  ту,  что
стояла в дверях зала.
     - Тебе нравится сей  менуэт?  -  не  оглядываясь,  спросил управитель
каким-то странным петушиным голосом. - Это великий Гендель.
     И,  не  дожидаясь ответа,  вновь ударил по клавишам.  Музыка полилась
мощной волной,  казалось, небольшой зал переполнился ею до краев. А Фогель
все  гремел на  клавикорде,  словно желая достичь предела его звучания.  И
вдруг откинулся на табурете, упершись руками в крышку инструмента.
     Фогель поднялся,  подошел к  двери.  На лице его блуждала растерянная
улыбка.
     - Так это ты и  есть Анна,  которая не слушает свой папа?  Сколько же
тебе лет?
     - Семнадцать, - залившись краской, отвечала девушка.
     - Ай-ай-ай,  -  растроганно покачал головой немец.  - Такая милая и с
какими-то дикими стариками пряталась в скиту.
     Анна опустила глаза,  и  управитель почувствовал себя совсем неловко.
Не зная, о чем спросить еще, похлопал себя по карманам, бормоча:
     - Доннерветтер! Майне пфайфе... Где моя трубка?..
     И вдруг сообразил,  что предстал перед Анной в дезабилье. Он невольно
поднес руку к  голове и  убедившись,  что парика в самом деле нет,  вконец
смутился. Кашлянул и лаконично распорядился:
     - Мыть, хорошо мыть.
     Пройдя в  свою  спальню,  соседнюю с  залом,  он  принялся критически
разглядывать себя  в  зеркале.  И  вдруг привиделось ему:  Она  подошла из
глубины зазеркального пространства и легко обняла его,  Фогеля, отражение.
Но кто была Она - та, с портрета, или эта юная раскольница?..
     Когда  спустя некоторое время  Фогель снова появился перед Анной,  он
выглядел моложе  по  крайней мере  на  десять  лет.  На  плечи  малинового
партикулярного камзола ниспадали букли  парика.  Шелковые чулки обтягивали
толстые икры.  Пальцы,  унизанные перстнями, сжимали золоченый набалдашник
трости.
     Комната  была  уже  вымыта.  Скользнув взглядом по  полу,  управитель
сказал:
     - О-очень хорошо. Ты будешь каждый день делать чистоту.
     В дверях он опять остановился.
     - Анна,  я  скажу приказчику,  чтобы тебя и  твою...  эту женщину,  с
которой вас содержали в  казарме,  поселили здесь в  заводской конторе.  И
еще...  У тебя есть другое платье?  -  Он с неодобрением оглядел выцветший
сарафан.
     Девушка отрицательно покачала головой.
     - Как в  скиту нас заарестовали,  так барахлишка своего решились.  Не
дали Тихон Фомич даже узелки захватить, все в землянках огнем взялось.
     - Ракалия!  -  вознегодовал Фогель и  даже притопнул ногой,  обутой в
туфлю с широкой пряжкой. - Возьми вот рубль за работу - купишь себе платье
да ленту в косу. Красную выбери, тебе к лицу.
     Сказав это, немец досадливо закусил губу и быстро вышел.


     Глухой скрежет гальки под  копытами лошади,  ровный рокот  порожистой
реки  и   лепет  листвы  прибрежного  березняка,   раскачиваемого  ветром,
неумолкающим хором звучали в  полудремотном сознании Ивана.  Поэтому он не
слышал вкрадчивого шелеста кустов,  не обратил внимания на звук треснувшей
ветки. И полной неожиданностью было для него, когда с высокого обрывистого
яра, подмытого вешней водой, метнулась человеческая фигура.
     Выбитый  из  седла,  Иван  несколько  мгновений не  мог  справиться с
неизвестным,  навалившимся на него. Но потом извернулся и резким движением
опрокинул нападавшего на гальку. Придавил его коленом и выпрямился.
     - Ишь,  мозгляк!  -  с  изумлением вымолвил  он,  рассмотрев чумазую,
исхудавшую физиономию молодого вогула. - Да тебя поросенок уронит, а ты...
     - Ись хочу, - прохрипел пленник.
     - Так что ж ладом не попросил?  -  сказал Иван,  убрав колено с груди
вогула.
     - Ружье отнять хотел, - простодушно объяснил тот.
     - Зачем тебе,  дурень?  Вам же запрещено:  если увидит кто из горного
начальства, плохо будет.
     - Надо мне, - упрямо молвил чумазый.
     Иван поднялся,  подошел к лошади, понуро стоявшей в нескольких шагах,
и открыл переметную суму.
     - Хлеб будешь?
     Незнакомец кивнул, сглотнув слюну.
     - Рябчика вареного?
     Кадык на шее вогула судорожно юркнул за ворот.
     - Пирог с черникой?
     Глаза чумазого полыхнули каким-то безумным блеском...
     - Не  емши,  видать,  -  сочувственно заметил Иван,  когда незнакомец
начал жадно уписывать содержимое сумы. - Бездомный, что ль?..
     - Выгнали меня,  -  понурился вогул,  продолжая жевать. Потом, словно
стремясь загладить какую-то вину, сказал: - Порато жрать хотел, одни ягоды
брал... Живот совсем нету...
     - Как звать-то? - улыбнулся Иван.
     - Алпа...
     - За какие же вины тебя,  Алпа, в тайгу без еды и без оружья изгнали?
- проговорил Иван,  когда  молодой  вогул  собрал  с  расстеленной тряпицы
последние крошки и отправил в рот.
     - А-а,  -  неопределенно махнув рукой,  отозвался чумазый.  - Девку у
старика хотел отнять...
     - Вот  это  по-нашему,  -  Иван  широко улыбнулся и  потрепал Алпу по
плечу. - Расскажи.
     - С  девкой мы  слюбились,  а  тут к  ее  отцу старик один свататься:
пятьдесят оленей дам.  Отец: ладна. Отдал девку. А я к стариковой землянке
подобрался да и прокричал кедровкой -  и раньше ее так из дому вызывал.  А
старик-то  ушлый:  сообразил,  что на  ту пору кедровке еще не время голос
подавать.  И уследил,  как девка моя тряпки свои собирать стала, а потом в
тайге нас и накрыл.  Отвез ее к родителям.  <Непутевые, - говорит, - вы, и
поросль ваша такая же, отдавайте приданое...>
     Вогул  замолчал,  невидящим взглядом уставившись в  береговую гальку.
Потом со вздохом продолжал:
     - Прибил ее отец:  опозорила,  говорит.  И  к дяде-шаману отвез.  <Не
хотела,  -  бает,  -  мужу угождать,  будешь на  целый пауль работать -  у
шамана-то еще несколько служек живут>.
     - Это какой шаман? - насторожился Иван. - Случаем не Воюпта?
     - Он, - удивленно кивнул вогул.
     - Я ведь туда и пробираюсь,  знаю, что где-то у истока реки он живет.
Витконайкерас, - последнее слово Иван выговорил по складам. - Знаешь такое
место?
     Алпа с сомнением покачал головой.
     - По воде туда не попадешь.  Старики говорят,  река в верховьях среди
скал течет,  никакую лодку на  бечеве не  проведешь,  а  против течения не
выгрести.  А  если кто  и  попытается,  загородит ему  дорогу Мирсуснехум.
Никому туда ходить не велит, кроме шаманов.
     - Это кто таков?
     - Главный самый бог.  Как тебе перетолмачить?..  За народом смотрящий
мужик...
     - Раз шаманам можно - значит, и дорога какая-то есть?
     - Есть.  Ворга старая -  оленья тропа то  есть.  Ее по катпосам найти
можно.
     - Что еще за притча?
     - Катпос? Знак такой на дереве - путь метят.
     - А ты знаешь, как на эту тропу попасть?
     - Всякий вогул  знает...  Мы  в  начале той  ворги жертвы для  шамана
оставляем - шкурки, ленты цветные, деньги кладем.
     Иван помолчал, что-то обдумывая, и снова спросил:
     - Правда, что у Воюпты Золотая Баба схоронена?
     Вогул  встревоженно  оглянулся,   будто  кто-то   мог  услышать  его.
Сдавленно начал:
     - Старики  говорили:   раньше  Баба  в  пещере  стояла,   каждый  мог
приходить,  о чем хочешь просить...  Потом,  когда епископ по тайге ездил,
идолов сокрушал, забрал Воюпта ту Бабу к себе - сберечь-де хотел. Никого с
тех пор не подпускает. <Давайте, - говорит, - мне подношения, а уж я перед
ней за вас помолюсь...>  А  не дашь -  грозит нажаловаться ей,  тогда беды
жди...
     - Так что ж вы терпите, дурни? - изумился Иван.
     - И так роптать стал народ -  лучше б уж епископ ее забрал,  ему бы и
горе от нее...  А теперь боятся:  наговорит ей чего Воюпта - черная немочь
навалится...
     - Отобрать давно надо было Бабу эту у шамана.
     - Не пройти к нему... Ту воргу менквы стерегут.
     Иван вопросительно уставился на Алпу.  Вогул опять опасливо оглянулся
и, понизив голос, объяснил:
     - Это злые духи. Половина - человек, половина - зверь...
     - Поможешь мне? - спросил Иван. - Хочу я Золотую Бабу добыть...
     Алпа со страхом глядел на него,  но ничего не говорил, словно лишился
дара речи.
     - Чего ты?
     - Накажет, накажет она, - наконец с трудом проговорил вогул.
     - А  я тебе невесту твою помогу увезти.  Будете у нас в деревне жить,
коли в пауле вам места не стало...
     Алпа с сомнением качал головой.
     - Да зачем тебе Баба?..
     - Отец-мать да  братья мои в  тюрьме сидят.  Невесту любить не  велит
человек немецкий...  <Привезешь,  -  говорит,  - идола златого - верну вам
всем волю, женись тогда...>
     Алпа долго молчал, раздумывая над словами Ивана, потом несмело начал:
     - Не ходить бы туда, Ивашка. Может, немца другим чем задаришь?..
     - Удовольствуешь его, мордатого! - с горечью отозвался Иван. - У него
денег-то,  чай,  без счету. Им ведь, нехристям, втрое против наших русских
платят.
     - Это почему? - удивился Алпа.
     - А  как старики наши говорили,  что в восьмой тысяче толку не будет,
так и сталось. Все по антихристову научению владыки наши творят.
     - Это какая еще восьмая тысяча?
     - От сотворения мира идет нынче семь тысяч двести сорок второй год. А
по казенному счету -  одна тысяча семьсот тридцать четвертый. Уставщик наш
деревенский так  изъяснял:  запутать хотят  никониане,  сбить  овец  стада
Христова, чтобы второе пришествие проспали.
     Иван  говорил с  глубокой верой  в  истинность своих слов,  щеки  его
разрумянились, глаза светились вдохновением.
     Алпа, завороженно слушавший Ивана, огорченно признался:
     - Занимательно тебя слушать. Жалко только, не понял ничего.
     - Мы,  старому-то  кресту верные,  в  Писании всех превзошли.  Спроси
меня:  книгу Судей ли,  книги ли царств,  Давида-царя псалмы - все знаю, -
теперь в голосе кержака звучало некоторое самодовольство.
     - Опять не понимаю ничего, - сокрушался Алпа. - Отчего, если вы самые
грамотные да справные, вас власть гонит? Обычай ваш русский не уразумею...
Вот  сам  видел  прошлым  годом:   провезли  верхотурским  трактом  важных
начальников.  Камзолы богатые,  на  голове кудри сивые,  на ногах кандалы.
Спросили наши у  офицера,  кто такие,  -  а  офицер и  слов-то  русских не
понимает.  Дознались потом,  что больших бояр в Пелым да в Березов шлют по
царицыному указу.
     - Стало,  и  до никониан враг человеческий добрался.  Был у нас слух,
что царица наша допрежь того в немцах жила, вот и навезла с собой басурман
тамошних.  В  кабаке проезжий приказной как-то раскуражился,  да и  скажи:
котует с  императрицей нашей конюх какой-то,  Бирон по прозванию,  а языка
нашего не разумеет, как тот офицер, что бояр в ссылку вез.
     - Им-то за что неволя вышла?
     - Видать,   недовольствовали  немецкой   властью,   хульные   словеса
говорили.  А  кто-нибудь и  скричи  <слово и дело государево>.  За таковую
провинность много уж народу по нашему тракту прогнали, многие тысячи.
     - Ух!  -  зажмурился Алпа.  -  Страху натерпишься у вас там,  в Руси.
Лучше в лесу жить.


     В  сопровождении Тихона  и  нескольких  заводских  служителей  Фогель
осматривал строящуюся улицу.
     На   поросшем  травой  пологом  склоне  уже  поднялись  первые  венцы
нескольких срубов.  Одни плотники обтесывали лесины, другие распиливали их
на плахи,  третьи подгоняли бревна одно к другому.  Работали,  однако,  не
очень проворно. И Тихон не преминул обратить на это внимание управителя.
     - Сразу видать,  что острожники работают. Только что не спят, шельмы,
на казенной-то работе. Извольте видеть, Карла Иваныч, вон в том конце изба
почти готова,  а у этих от земли не видать. Все почему: там богатый кержак
строится. Тот их и подкормит, и хмельного поднесет...
     Фогель  набычился и  круто  повернул с  середины улицы  к  первому же
неоконченному строению.  Плотники при  его  приближении всадили  топоры  в
дерево и, приосанившись, ждали.
     - Бездельники!  -  не слушая их приветствий,  закричал немец. - Я вам
покажу, как лениться! Почему вон та изба уже почти под крышей?!
     - А ты не бурли,  ваше благородье, - негромко, но очень твердо сказал
чернявый  плечистый  бородач  в  красной  рубахе,   с  длинными  волосами,
схваченными ремешком.  Ноги его были скованы массивной цепью.  -  И на дом
тот  зря  киваешь -  тамошний хозяин обычай блюдет,  потому и  плотник его
уважает.
     Прямой  и  смелый  взгляд мужика насторожил Фогеля,  почувствовавшего
скрытую угрозу в тоне его голоса, в самой манере держаться.
     - Чем же тебе казна не угодила?
     - С того начать, что <заручную> не пили...
     - Обык такой анафемский плотники здешние имеют,  - поспешил объяснить
Тихон.  -  Уж они ко мне подкатывались. Перед началом работы, бают, святое
дело заручную пить.  Потом,  как два венца положат, <закладочные> требуют.
Этак по  миру пустят -  что ни день,  то притчам обложейные,  стропильные,
мшильные... Не-ет, шалишь, Жиляй, это тебе не на воле куражиться...
     - Так нешто мы  не работаем?..  -  с  издевательским прищуром спросил
Жиляй.
     - Тьфу!  Не  зря сказано:  столяры да  плотники от  бога прокляты,  -
отвернувшись, пробурчал Тихон.
     Фогель,  с  непроницаемым лицом  слушавший  перебранку,  обратился  к
стоявшим рядом членам своей <свиты>.
     - Этот человек говорит правду?
     - Да  ведется обычай такой,  что  бога  гневить,  -  ответил один  из
служителей.
     Другие согласно закивали.
     - Обычаи надо уважать, - наставительно произнес управитель. - Значит,
ты желаешь получить вознаграждение по вашему деревенскому закону?
     - Да уж по заведенному...
     - Будет вам угощенье.
     Тихон, получивший прилюдный щелчок, не желал, однако, признавать свое
поражение. Он по-петушиному вытянул шею и возопил:
     - Да  не  в  водке  дело-то  все!   В  расколе  ведь  они,  окаянные,
обретаются.  И супротив распоряжения вашего бунтуют -  не хотят по проехту
избы городить!
     Фогель сдвинул брови и воззрился на Жиляя.
     - Мне-то что?  Мне все едино,  - равнодушно сказал тот. - А только не
пойдет мужик в  такие басурманские избы.  Чего это не велят Тихон Фомич по
нашему разумению наличник да конек рубить, а все бумагу свою суют? Нам это
обидно.
     - Фуй, какая глупость! Тихон, дай проект.
     Приказчик   немедленно  протянул   Фогелю   свиток.   Развернув  его,
управитель рассмотрел изображенные на нем домики.
     - Великолепно!  Эти пилястры вокруг окон. Дорический ордер! Ты ничего
не понимаешь, глупец. Я сам выбирал для ваших диких мужиков самые красивые
образцы.  Они будут смотреть на  жезл Меркурия на  стене своей избы и  уже
немножко станут  понимать европейскую культуру.  Они  пойдут  в  контору и
спросят,   кто  такой  Меркурий,  и  кое-что  узнают,  кроме  этой  глупой
ортодоксии...
     - Несвычно будет,  ваше благородие,  -  настаивал Жиляй.  - Не пойдет
мужик,  забунтует.  Вам чего надобно: чтоб рабочий люд при заводе селился,
али бо пилястры...
     - Во-во,  -  Тихон торжествующе тыкал пальцем в  плотника.  -  Так  и
толкуют:  не  хотим-де  по-господскому  строить,  нам  птицу  Сирина  дай,
виноградье, еще какую-то холеру на наличник...
     - И печи тут напридуманы, - прервал Жиляй. - Таковых у нас и не видал
никто.
     - Голландская печь, дура! - свысока пояснил Тихон.
     - А хуш бы и китайская,  -  прорычал один из острожников,  долговязый
белобрысый детина. - Ни одна баба к экой не подойдет. Где чело у ней, куда
хлебы сажать?
     - Для  этого  предусмотрена особая печь  в  кухне,  -  строго заметил
Фогель.
     - Какая  еще  куфня?  - не сдавался долговязый.  - Из веков сбивали в
избе одну печь на всякий обиход.  Чего ваньку валять, на кой нам две печи,
дрова переводить?
     Остальные острожники тоже задвигались.  Видно было,  что и у них есть
что сказать относительно проекта.  Управитель счел за  лучшее не обострять
отношения с работниками и примирительно сказал:
     - Вот что, я подумаю о ваших претензиях.
     И,  повернувшись,  пошел в  сторону следующего дома.  <Свита> как  по
команде потянулась за ним.
     - Что за человек?  -  вполголоса спросил Фогель у  Тихона,  когда они
отошли на достаточное удаление.
     - Жиляй-то?  Цыган он по рождению,  да уж давно в  тутошних  деревнях
обжился.  Пока в острог не угодил,  кузнецом был. А здесь плотничьему делу
навык...
     - За что сидит?
     - За воровскую монету. Не иначе как в дальнюю каторгу сошлют...
     Фогель надолго задумался, потом, как бы спохватившись, спросил:
     - И что же,  верно он говорит,  что кержаки в избы, по нашему проекту
строенные, не пойдут?
     - Так  ведь  и  то  сказать  -  к  заводу-то  приселяться  сколько не
соглашались.  А увидят,  что не по ихнему нраву  строено,  так,  может,  и
вдругорядь упрутся. Самый ведь негодящий народ - только и глядит, в чем бы
начальству  неприятность  сделать,  -  с   почтительно-злобными   ужимками
тараторил Тихон.
     - А  ведь он  соображает кое  в  чем,  -  раздумчиво произнес Фогель,
словно не слыша приказчика.  -  Что вам надо: рабочих или пилястры? Хм, не
так глупо... Да, распорядись-ка, чтобы острожникам топоры не давали...
     - От нужды сие учинили,  -  с сожалением ответствовал Тихон. - Некому
строить, ваше благородье.
     - Но они ведь и убить могут...
     - Это как пить дать, - согласился приказчик. - Особенно Жиляй.


     Иван ехал на  лошади,  а  его новый знакомец шагал рядом,  держась за
стремя.
     - Где-то  здесь  ворга  должна  начаться,   -   беспокойно  оглядывая
приречный сосняк, произнес Алпа. - Прямо к горам пойдет.
     Через некоторое время он оставил Ивана и  вскарабкался на осыпающийся
гребень яра. Крикнул:
     - Здесь!
     Иван слез с  лошади и  стал взбираться за  вогулом,  ведя животное на
поводу.
     - Смотри, - Алпа указывал на заплывший смолой знак на стволе: стрела,
перекрещенная двумя другими. - И вон, и вон...
     Они сделали несколько неуверенных шагов по тайге, и направление тропы
явственно обозначилось цепью катпосов, теряющейся в чащобе.
     - Ну вот,  - облегченно сказал Иван и, поставив ногу в стремя, взялся
за луку седла.
     - Подожди,  -  Алпа положил ему руку на плечо и  заглянул в глаза.  -
Побожись, что не обманешь...
     - Иссуши меня,  господи,  до макова зернышка,  если... - начал Иван и
остановился. Принялся расстегивать ворот рубахи. - Давай вот что: крестами
поменяемся.  Тогда уже неотменно друг другу пособим: ты мне к Золотой Бабе
пробраться, а я тебе зазнобу твою добыть.
     Алпа  просветлел лицом  и  тоже  вытянул из-за  пазухи крест.  Стащил
заношенный гайтан через голову.
     - Если ты так... Если... - и задохнулся от переполнявших его чувств.
     - Не  бойсь,  все  любо-мило будет,  -  бормотал Иван,  надевая крест
вогула.  -  Еще заживете в нашей деревне - подмогнем избу сложить, чай, не
чужие.


     Евдя сидел у  входа в  свое жилище и  выстругивал из  чурки топорище.
Лицо его было мрачно,  он то и дело вздыхал. Прикрикнул на жену, когда она
неловко задела его, выбираясь из землянки.
     Когда  же  на  дальнем  краю  травянистой поляны,  окружавшей  пауль,
показался всадник,  вогул порывисто вскочил и,  приложив ладонь к  глазам,
стал вглядываться в гостя. Сокрушенно покачал головой и опустил руку.
     К  землянке подъехал коренастый мужик  в  выгоревшей красной рубахе и
измятой шляпе-грешневике.  В  смоляной бороде его  поблескивали серебряные
нити. Черные глаза смотрели насмешливо и недоверчиво.
     - Здоров, хозяин!
     - И  ты  здравствуй,  гостенек  богоданный!  -  явно  подлаживаясь  к
раскольничьей манере, ответил Евдя.
     И подхватил под локоть бородача, слезавшего с лошади.
     - Привет тебе от крестового,  - каким-то заговорщическим тоном сказал
чернявый.
     Вогул с тревогой воззрился на него.
     - Был у тебя Ванька?
     Евдя,  не  дрогнув ни  одним  мускулом,  продолжал молча  смотреть на
гостя.
     - Антипа меня послал -  сродником ему прихожусь.  Сам-то в  гошпитали
заводской лежит. Велел Ивашку возвернуть: все, мол, отменили приписку...
     Евдя  сокрушенно хлопнул себя  по  бедрам и  покачал головой.  Кивнул
бородачу в сторону землянки: заходи.
     Когда уселись на расстеленной шкуре, вогул сбивчиво заговорил:
     - Грех...  грех  мой...  отказал  парню...  Второй  день  маюсь,  что
отпустил.  Он,  видать, вверх по речке пошел... Разве что из наших кто ему
воргу-то показал... Ой, не знаю, живой ли...
     - Так, может, догоним? - нетерпеливо спросил чернявый.
     Евдя,  не  говоря ни  слова,  поднялся,  повернул мешок с  серебряным
блюдом <ликом> к стене. Превозмогая страх, пробормотал:
     - Тайгой если идти...  По речке-то далеко...  Лошадь,  однако,  здесь
придется оставить.
     - Я  и  по-пешему  привычный,  -  странно  усмехнулся бородач.  -  По
тайге-то верст тоже намерено...


     Фогель  сидел  рядом  с  Анной  на  деревянном диване и  задыхающимся
голосом говорил:
     - Анете,  мое счастье в  твоих руках.  Если ты скажешь <да>,  я увезу
тебя в Саксен, в самый красивый город в целый свет - в Дрезден.
     Он  опять путал падежи и  примешивал в  русские фразы немецкие слова.
Оттого,  что девушка упорно молчала,  терзая пальцами конец красной ленты,
выпущенной из  косы,  он  еще  больше волновался.  Да  и  желание говорить
попроще делало его речь более <немецкой>,  чем обычно.  Он  сознавал,  что
выглядит глуповато,  но  ничего не мог поделать с  собой и  оттого злился,
краснел.
     - О, ты не понимаешь, как это красив. Фонтаны... Ты слышал, что это?
     Анна отрицательно покачала головой.
     - Как  тебе  изъяснить?..  Это  когда из  много-много железных трубка
бризгает вода.  О-ошень  красиво.  Возле  дворец  курфюрста о-ошень  много
фонтан.
     Но девушка оставалась холодна к прелестям Саксонии.
     - Ты  думаешь,  почему Фогель сидит  в  этом  глюпый холодный страна?
Никто не знает музик,  не знает политес.  А Фогель сидит.  Может быть,  он
тоже глюп?  Думмкопф?  -  Он постучал себя костяшками пальцев по темени. -
Не-ет, Фогель приехал заработать гельд. Деньги. Уже пятнадцать лет работал
- кое-что есть, хе-хе-хе...
     - Мишка-то тоже все деньгами прельщал, - вдруг вырвалось у Анны.
     Но,  сказав это,  она  сама испугалась и  даже прикрыла рот ладошкой.
Поспешно заговорила, явно стремясь загладить впечатление от своих слов:
     - Да нешто я вам пара,  нешто я в этих фонтанах чего уразумею? Не-ет,
не  по нашей сестре честь.  Вам по барской-то стати другую надобно -  чтоб
язык ваш понимала, чтоб...
     Немец слушал ее,  мелко встряхивая головой в знак протеста. Глаза его
смятенно  шарили  по  залу.  Наконец взгляд его упал на блюдо со сластями.
Фогель с каким-то отчаянно-радостным выражением бросился  к  нему.  Поднес
Анне.
     - Вот,   вот...   Скушай  штрудель,  милая.  Или  вот  этот  красивый
пирожок...
     Когда  девушка  начала  без  аппетита жевать,  управитель заговорил с
боязливо-упрашивающей интонацией, как бы взывая к ее милосердию:
     - Ты думаешь,  Фогель богач,  Фогель гордый? Не-ет, Фогель был совсем
бедный...  - Немец даже всхлипнул и достал из кармана камзола платок. - Он
был  студент и  не  имел  ничего...  Тогда он  любил одну девушку,  но  ее
родители не позволили ему жениться. И Фогель поехал в Россию, чтобы...
     Управитель  замолчал,   увлажнившимися  глазами   глядя   куда-то   в
бесконечность, словно пытаясь различить далекую Саксонию.
     На минуту  он  унесся  воображением в холмистую зеленую долину Эльбы.
Увидел щегольскую карету  запряженную  четверней,  себя  самого  в  окошке
экипажа,  сидящую рядом Анну,  одетую в изящное платье,  со столь любезным
его сердцу белым капором на голове.  Вот они подъехали к городским воротам
Дрездена,  покатили  по  мощеной  улице  мимо  высоких зданий,  украшенных
лепниной.
     И вдруг он встретился глазами с Нею - с той, чей портрет стоял у него
на клавикорде.  Но боже,  как она постарела, поседела. Какая невысказанная
боль была в ее взгляде, когда она узнала Фогеля, с какой завистью смотрела
она на свежее личико Анны.  А эта развалина рядом с ней - ее муженек, - да
он   казался  просто  насмешкой  над  человеком  в  сравнении  с  цветущим
Фогелем...
     И люди,  шествовавшие по улице,  проезжавшие во встречных экипажах, -
все они узнавали Фогеля, снимали в знак приветствия шляпы, что-то говорили
своим женам, указывая глазами на Анну...
     Но голос юной раскольницы вернул его к действительности.
     - Нет,  не сходно мне с вами уехать, - тихо, но твердо говорила Анна.
- Не брошу я суженого да родителей его в заводской неволе... Благодарим за
честь великую, а только я слову своему верна...
     Но  Фогель  словно  бы  не  услышал последней фразы.  Какая-то  мысль
осенила его,  и  он,  не в  силах совладать с охватившим его возбуждением,
встал и  несколько раз прошелся по  залу.  Остановившись у  дальнего окна,
произнес, не глядя на девушку:
     - Анете,  если пойдешь за меня замуж,  освобожу твоего... Ивана и его
родных.  Дам им бумагу...  А не согласишься -  будут до конца своих дней в
заводе работать.  И за Ивана не выйдешь -  обратно в деревню отправлю. Там
Мишка тебя давно поджидает...
     По  мере  того как  он  говорил,  смертельная бледность заливала лицо
Анны. Наконец, не выдержав, она вскочила и, закрывшись руками, выбежала за
дверь.


     Узкая тропа по временам терялась в  густом подлеске.  Алпа то забегал
вперед,  то,  поотстав,  шел за лошадью.  Иван,  сидя в седле,  напряженно
вглядывался в чащу.  Но то,  что произошло, было полной неожиданностью для
них обоих.
     Едва лошадь углубилась в поросль молодых сосен, как раздался короткий
возглас Ивана,  послышался треск  ветвей  и  глухой  удар  о  землю.  Алпа
бросился за товарищем и,  продравшись через сплетение ветвей,  увидел, что
на  траве бьется лошадь,  а  придавленный ею Иван пытается освободиться от
стремени.  Из  конвульсивно раздувающегося бока  и  шеи  животного торчали
несколько стрел с двойным оперением.
     На  мгновение  вогул  оторопело  замер,  потом  бросился  на  выручку
побратиму.
     - Еще бы вершок - и в ногу,  - потерянно проговорил Иван,  выбравшись
из-под тяжелого корпуса лошади.
     Выдернул из крупа стрелу и уважительно провел по грани окровавленного
наконечника пальцем.  Алпа только теперь наконец осознал, что произошло, и
со  страхом озирался по  сторонам.  Тайга  хранила мертвое молчание.  Лишь
предсмертный храп лошади нарушал тишину.  Ивану тоже было не по себе. Взяв
в  руки  ружье,  он  сделал  несколько осторожных шагов  по  тропе.  Потом
двинулся в ту сторону, откуда прилетели стрелы.
     - Вот тебе и менквы! - услышал вогул. - Алпа, глянь!
     Нырнув в  заросли,  тот  увидел целую  батарею луков,  укрепленных на
стволах самых крупных сосен.  Иван,  стоявший рядом, поманил его пальцем и
показал на  волосяную лесу,  пропущенную между всеми тетивами.  Проследив,
куда она тянется,  молодые люди снова оказались на тропе. Свитая кольцами,
леса лежала в траве, опутывала копыта издохшей лошади...
     - Нельзя дальше, - поежившись, прошептал Алпа.
     Но  Иван будто не слышал его.  Задумчиво перебирая волосяную путанку,
он  какое-то  время сидел на  корточках.  Потом сказал,  будто обращаясь к
кому-то в глубине чащи:
     - Ну нет,  брат.  Ты вороват,  да я узловат.  - И кивнул Алпе: - Бери
топор.
     Вогул недоуменно отвязал притороченный к седлу инструмент и, опасливо
озираясь,  пошел за Иваном в  чащу.  Остановившись возле сухой сосны,  тот
обошел ее и коротко сказал:
     - Вали!
     Когда  ствол  рухнул наземь,  он  лег  рядом с  ним  так,  чтобы ноги
доставали края комля.  Приложил ладонь к бревну на уровне своего затылка и
снова распорядился:
     - Вот здесь отрубишь.


     Евдя и его чернявый спутник остановились у глинистого яра.
     - Он!  -  Вогул указал на четкие отпечатки лошадиных копыт, тянущиеся
вверх по откосу. - Надо быть, вчера прошел.
     И проворно взобрался к опушке бора,  от которой начиналась тропа.  Не
оглядываясь, ходко зашагал в ту сторону, куда вели катпосы.
     Бородатый едва поспевал за ним.  То и  дело поправляя на плече ружье,
он  поглядывал на затянутые смолой меты,  настороженно постреливал глазами
по сторонам.
     Глухой  вскрик  Евди,  только  что  скрывшегося  в  молодой  сосновой
поросли,  заставил,  его вздрогнуть всем телом.  В  следующее мгновение он
бросился в сторону от тропы и затаился за стволом с ружьем наперевес.
     Из  зарослей  показалась спина  вогула  -  тот,  не  разбирая дороги,
пятился назад.  Наткнулся на  дерево и  стал  медленно сползать на  землю.
Бородатый в смятении смотрел,  как Евдя пытается выдернуть из груди тонкий
прут с  красным оперением.  И  вдруг,  пригнувшись,  бросился в сторону от
тропы.  Добежав до мохового болотца,  он в изнеможении повалился на мягкую
кочку и долго лежал,  слушая стук собственного сердца,  который,  казалось
ему,  наполнил  всю  тайгу.  Потом  сел,  затравленно огляделся.  Во  всех
направлениях  тянулся  дремучий  бор.   И   только  за  спиной  у  беглеца
расстилалось    бледно-зеленое    поле,     утыканное    чахлой    хвойной
растительностью.
     Бородача точно подбросило. Лихорадочно шаря глазами по стволам сосен,
он  пошел прочь от  болота,  все убыстряя шаг.  Но  куда ни  обращался его
взгляд,  виделись только могучие деревья,  поросшие седым мхом. Он метался
по тайге, все сильнее запутываясь в этом молчаливом лабиринте.
     Знакомый катпос словно ударил его  по  глазам.  Бородач на  мгновение
замер,  увидев  заплывший смолой знак,  потом  бросился к  нему,  обхватил
руками  ствол,   словно  боясь,   что  он  опять  исчезнет.  Еще  не  веря
случившемуся,  лихорадочно озирался. И чуть не вскрикнул, разом увидев всю
линию катпосов, уходящую в глубь урмана.
     Некоторое время он переводил взгляд то в  одну сторону,  то в другую.
Наконец, решившись, направился туда, где лес казался посветлее.
     Бородач двигался,  стараясь не шуметь, поминутно осматривался, сжимая
приклад ружья побелевшими пальцами.  Мало-помалу -  по мере того как тропа
втянулась в приветливый березняк, - он успокоился, походка его стала более
уверенной.
     И  вдруг земля разверзлась у  него под ногами.  Хватая руками воздух,
бородач  провалился сквозь  зеленый ковер,  устилавший рощу.  Острая  боль
пронзила его.
     Поднявшись на ноги,  он осмотрел рану на предплечье. Рукава кафтана и
рубахи  были  разорваны.  На  торчавшем посреди ямы  остром колу  застряли
обрывки ткани.
     Посмотрев вверх,  пленник даже  застонал от  досады -  до  краев ямы,
полуприкрытой ветками и дерном,  было два человеческих роста -  не меньше.
Скрежетнув зубами, он сел на землю и произнес:
     - Ввалился, как мышь в короб!
     Исступленно раскачивая кудлатой  головой,  бородач  пытался  отогнать
навязчивое видение.  Но память неумолимо возвращала его к одному и тому же
дню.


     - Ну что, Крикорий, возьмешься? - потирая руки как от сильного озноба
и  безостановочно расхаживая по  тесному  пространству каземата,  вопрошал
Фогель.
     Бородач, сидевший в углу на соломе, обхватив мощными жилистыми руками
<стул> -  деревянный чурбан,  прикованный цепью к  обручу на шее,  буравил
управителя своим недоверчиво-насмешливым взглядом.
     - Ну, что молчишь, Жиляй?
     - Нетерпеливы  уж  оченно,   -  отозвался  бородатый.  -  Обмозговать
надоть... Дело-то какое тонкое: крещеную душу на тот свет отправить...
     - Тебе-то что? Вы цыгане - язычники...
     Жиляй  вместо  ответа  расстегнул ворот.  На  волосатой  груди  четко
выделялся шнурок. Потом сказал:
     - Это кто с табором ходит -  те язычники...  А я кузнец,  давно среди
русских живу...
     Фогель досадливо поморщился.
     - Ты не о душе, а о теле своем подумай. По <Уложению о наказаниях> за
чеканку воровской монеты знаешь что положено?
     - Олово в глотку залить, - с мрачной усмешкой ответил цыган.
     - Так выбирай же,  -  в волнении глянув на дверь, сказал немец. - Или
получаешь  свидетельство  купца  первой  гильдии,   домом  в  Катеринбурге
обзаводишься, торг открываешь, или...
     - А ежели я тебя, ваше благородье, объегорю да со статуем этим сбегу?
- сощурился Жиляй.
     - Да куда ты его денешь?  - пренебрежительно отмахнулся управитель. -
Да и зачем он тебе? Ведь ты все едино в розыске пребываешь... Монету опять
бить начнешь? Так ведь снова попадешься - тогда уж не отвертеться.
     - Может, не попадусь, - обиженно проговорил цыган.
     - Для  такого ремесла грамоту надо разуметь как  следует и  еще много
чего знать,  -  с превосходством заметил Фогель.  - Ведь вот как ты в этот
раз попался?  Стал серебряный алтынник чеканить. А то и невдомек тебе, что
покойный император Петр Великий сию монету отставить повелел.
     Жиляй пристыженно опустил голову.
     - Понял, что добра тебе желаю? - начал управитель.
     - Ладно,  -  бородач  хлопнул ладонями по  отполированной поверхности
<стула>.  - Уговорил. Только деньжат набавь. Мне на обзаведенье сто рублев
- это как пить дать...
     Фогель болезненно сморщился.
     - Да не куксись ты,  господин управитель,  не разжалобишь. Я ему Бабу
Золотую, а он сто рублев жалеет.
     - Свобода дороже стоит!  - с пафосом заявил немец. Но все же уступил.
- Будет тебе сто.  Как идола предоставишь -  и деньги,  и свидетельство, и
отпускную получишь...


     Жиляй  вздрогнул от  шороха веток  над  головой.  Вскинув голову,  он
увидел  на  краю  ямы  широкоплечего  вогула,   с   холодным  любопытством
смотревшего на  пленника.  Копье в  его  руке  было нацелено прямо в  лицо
Григория. Инстинктивно заслонившись ладонями, бородач заполошно крикнул:
     - Эй, не замай! Я к шаману иду!
     Вогул продолжал бесстрастно изучать Жиляя. А тот все заклинал:
     - Дело у меня к нему, слышь, дружба... Ты пику-то убрал бы...
     Едва  приметным  движением вогул  метнул  в  яму  свернутую в  кольцо
веревку. А когда Григорий ухватился за ее конец, бросил:
     - Ружье привяжи!
     Вытащив фузею наружу, он вскоре снова опустил веревку.
     Как только  Жиляй  перевалился  через  край ямы,  вогул что есть силы
ткнул его носком ичига под ребро. И пока пленник приходил в себя, завернул
ему руки за спину,  сноровисто связал.  Потом затянул один конец веревки у
него на шее, другой намотал на кулак.
     - Шаман хотел? Пойдем шаман...
     И двинулся в сторону от тропы.
     С трудом поспевая за ним, Григорий прохрипел:
     - Куда ведешь?!  Правду тебе говорю:  к  шаману надоть!  Слово к нему
есть.
     Поводырь остановился. Насмешливо прищурив глаз, сказал:
     - Ворга дурак плутает. Мы короткий путь ходим...


     Иван и  Алпа шли  рядом,  держась за  длинный шест,  на  другом конце
которого был  укреплен толстый  обрубок ствола  высотой в  рост  человека.
Через отверстие в  нижней части бревна была  пропущена ось;  на  ней  были
насажены сосновые кругляши с выбитой сердцевиной.
     Неровные колеса  эти  крутились вразнобой,  отчего  болван все  время
раскачивался, как пьяный.
     Когда вышли на  склон каменистой осыпи,  пришлось идти гуськом,  то и
дело  сменяя друг друга у  <правила>.  Вдруг метнулась огромная глыба.  На
болвана обрушилась целая  лавина камней.  Побратимы едва  успели отскочить
назад.
     С  оторопью смотрели они,  как  в  потоке валунов,  низвергающемся по
отвесному склону, в щепу дробится деревянное <тело> болвана.
     - Не выдал, слава те... - утерев испарину со лба, выдохнул Иван.
     - Нового  ладить  надо,  -  деловито сказал Алпа,  оглядывая опушку в
поисках сухостоя.


     Мать  Ивана осторожно гладила Анну по  волосам,  а  та  со  слезами в
голосе сбивчиво говорила:
     - В  неметчине,  сулит,  жить  будешь...  В  комнате  мужиков да  баб
каменных наставлю...  Показал на картинке - срамота, голые, а кои без рук,
без головы...
     - Никто тебя не отдаст, кровная, - подрагивающий голос женщины звучал
жалко, приниженно.
     Но  девушка  словно  не  слышала слов  утешения.  Глядя  перед  собой
остановившимися глазами, она продолжала сетовать:
     - Подумать-то  страшно об  нем:  сущий  бритоус,  сущий  табачник!  И
везде-то табакерки стоят, и пальцы-то зельем сим блудным перепачканы...
     - Ох, страхота! - ужаснулась мать Ивана. - Да нешто о душе-то о своей
не  печется?  Ну  захотелось тебе дым глотать -  воскури ладан росной да и
вдыхай... Искусил, искусил враг человеческий табакопитием...
     - Вирши читать учал,  -  все так же  отрешенно глядя в  пространство,
сказала Анна. - И слова-то душевредительные прибирает: люблю тебя, радость
сердца, виват драгая...
     Некоторое время обе подавленно молчали. Наконец мать Ивана со вздохом
спросила:
     - Может,  отступится?..  Ежели что  -  пойду в  ноги ему,  супостату,
кинусь...
     Крепко прижимая Анну к  груди,  женщина в  то же время полными страха
глазами смотрела на  дверь,  словно ждала,  что  кто-то  ворвется к  ним в
полутемную кухню, озаряемую лишь отблесками огня в печи.
     Анна   подняла   голову   и   благодарно  взглянула  в   лицо   своей
утешительнице.  Но  ее  изможденный вид,  седые  пряди,  выбившиеся из-под
платка,  худоба  плеч  сами  взывали  о  сострадании,  и  девушка внезапно
устыдилась  своей  слабости,  порывисто  смахнула  слезы,  освободилась из
объятий и отошла к печи. Завороженно глядя на угли, рассыпавшиеся на поду,
Анна заговорила по видимости спокойно и как бы раздумывая вслух:
     - Проку-то  от упорства...  Скажу ему <да> -  хоть вы на воле вольной
поживете. А нет - всем опять же худо...
     Мать Ивана в  растерянности смотрела на девушку.  Заговорила голосом,
похожим на стон:
     - У-у, анафема! Вот ведь сети-то как расставляет...
     Обхватив  голову  руками,  долго  раскачивалась  на  лавке.  И  тихо,
просительно сказала:
     - Не  надо,  Аннушка,  не  согласимся мы  на  свободе  жить...  такой
ценой...
     - Я Ивашку люблю! - всхлипнула Анна. - Каково-то мне по земле ходить,
коли он цепями звенеть будет?.. - И безутешно зарыдала.


     На краю обрыва  стояли  четверо:  Жиляй  с  веревкой  на  шее,  но  с
развязанными руками, двое вогулов, вооруженных луками и копьями, и шаман -
высокий сухощавый старик с аскетическим лицом,  одетый в какое-то  подобие
бабьего  платья  с  бляхами на спине и плечах,  с нашитыми многочисленными
лентами всех цветов.  На груди его висело массивное ожерелье из  медвежьих
клыков.
     - Зря,   ой  зря  фузею  оставил,  -  укоризненно  глядя  на  вогула,
доставшего его из ловчей ямы,  говорил Жиляй.  -  У  Ивашки-то ведь добрая
оружья, тоже немцем дадена...
     - Почему сразу правда не говорил? - упрекнул тот.
     - А ты спросил? Я ж толковал: дело важное.
     Шаман с  непроницаемым лицом смотрел вдаль,  будто вовсе не слыша эту
перебранку.  Отсюда,  с большой высоты,  было видно, как по расстилающейся
внизу  таежной растительности,  по  ржаво-зеленым плешинам болот и  крутым
лбам  сопок медленно ползут тени  облаков.  По  зеленому коридору листвы и
хвои, протянувшемуся между двумя болотами, то и дело прокатывались волны -
крепкий ветер, вырываясь из распадка между горами, порывами обрушивался на
тайгу.
     - Лук,  однако,  лучше,  -  бесстрастно сказал второй из  вооруженных
вогулов и искоса глянул на шамана.
     - А  может,   он  давно  под  какую-нибудь  каверзу  вашу  угодил?  -
предположил Жиляй после недолгого молчания.  -  Хитер,  хитер парень,  а с
вашими затеями поди совладай... Ладила баба в Тихвин, а попала в Ладогу...
     - Много говоришь, - не поворачиваясь к Григорию, произнес шаман.
     Тот пристыженно кашлянул и тоже стал смотреть вдаль.
     - Эйе! - удивленно воскликнул вогул-смотритель западни. - Трое идут!
     - Где? Не вижу ничего, - забеспокоился Жиляй.
     - Трое, - подтвердил другой вогул и снова воззрился на шамана.
     Наконец и  Григорий увидел три  точки,  движущиеся одна за  другой по
болотистому  редколесью.  Они  приближались  к  концу  зеленого  коридора,
сжатого двумя болотами.
     - Э,  да тут луками-то,  чай,  не обойдешься.  А  ну как у них у всех
ружья?
     Шаман  тоже  обеспокоился.   С  лица  его  словно  бы  слетела  маска
возвышенного презрения  ко  всему  мирскому.  Он  сложил  руки  на  груди,
нахмурился. Чеканя слова, заговорил:
     - К Золотой Баба идут...  Правду сказал... Правда, что убить хотел...
Как теперь делать будешь?
     - Ума не приложу,  -  униженно глядя на него, ответил Жиляй. - Где же
двоим с тремя справиться?  Они,  вишь,  какие -  не клади палец в рот, все
ваши хитрости обошли...
     - Тебя убить посылал... Ты думай, как... - жестко произнес шаман.
     Некоторое время  Жиляй  растерянно глядел  вниз,  на  волнующуюся под
ветром  полосу  леса.  Потом  резко  повернулся.  В  глазах его  полыхнула
радость.
     - Пал надо пустить.  Ветер-то от нас несет.  Как раз этот колок между
болотами и выжжет.
     - Умный  башка!  -  Шаман  с  уважительным  удивлением  воззрился  на
Григория.
     Подошел  к  нему  и  полоснул ножом  по  веревочному ошейнику.  Жиляй
освобожденно потер ладонью горло. С новым вдохновением заговорил:
     - Им версты три идти.  Поближе будут,  тогда и поджигать... Никуда не
денутся голуби -  слева, справа болота, а от огня не убежишь, он по такому
ветру - ого-го-го как поскачет...
     Иван и Алпа шли по тропе,  катя впереди нового болвана. Этот выглядел
попригляднее,  не переваливался, как его предшественник, почивший во время
камнепада.
     - Видать,  немного осталось,  -  заговорил вогул.  - Отец сказывал: у
самого начала гор Витконайкерас...
     - А что значит это? - заинтересовался Иван.
     - Скала водяной царевны...
     - Кто такая?
     - А та, что в озерах да в реках живет.
     - Вроде как русалка по-нашему...
     Впереди   послышался  треск.   Он   быстро   приближался.   Побратимы
насторожились. Иван вскинул ружье, взвел курок и подсыпал пороху на полку.
     Ломая  сучья,  подминая мелкие деревца,  навстречу путникам огромными
прыжками летел матерый лось.  Увидев их,  он даже не отклонился в сторону,
только  еще  сильнее  закинул голову,  отягощенную гигантскими рогами,  и,
роняя пену с губ, промчался в нескольких саженях.
     Мгновение Иван  и  Алпа стояли оцепенев.  Когда до  слуха их  донесся
дальний гул,  они вопросительно уставились друг на друга.  Но, увидев, как
совсем  неподалеку прошмыгнули несколько  зайцев  и  лис,  побратимы разом
воскликнули:
     - Пожар?!
     - Удирать надо, - сказал вогул.
     Иван с сожалением взглянул на болвана,  потом медленно спустил курок.
Втянул носом воздух и упавшим голосом подтвердил:
     - Горит.
     И быстрым шагом отправился назад по тропе.  А через минуту они уже со
всех ног бежали, не разбирая дороги. За спиной у них все нарастало грозное
гудение. Языки дыма протянулись между стволами.
     - Давай в сторону!  Может,  на болотце отсидимся,  -  на бегу крикнул
Иван.
     Алпа кивнул и стал забирать влево.
     Когда  они  выскочили к  краю  трясины,  дым  уже  клубился  тяжелыми
волнами. А невидимое пламя ревело и завывало на все лады.
     - Топь! - обреченно сказал вогул.
     И  бросил в  болото увесистую гнилушку.  Она  беззвучно погрузилась в
бурую жижу.  Они снова пустились бежать,  то и дело оглядываясь назад.  Из
дымного марева один за  другим вылетали огненные шары -  скрученные еловые
лапы, объятые пламенем.
     Внезапно Иван споткнулся и с размаху полетел на землю.  Руки его ушли
в жидкую грязь. Алпа остановился, чтобы помочь ему встать, и вдруг заметил
узкую полоску воды, сочащуюся под нависшим мхом. Показал на нее побратиму.
Тот все понял без слов.  Поднявшись с  земли и подхватив ружье,  он быстро
пошел вдоль ручья.
     Бочаг нашли,  когда дым уже окрасился в зловещие багровые тона, когда
сквозь сплошную его  завесу начали там  и  сям  пробиваться огромные языки
пламени,  а  сверху  сыпались тлеющие уголья.  В  этом  охваченном грозной
стихией  пространстве  небольшая  ямка,  наполненная  ключевой  водой,  на
поверхности  которой  лениво  кружили  хвоинки,  казалась  неправдоподобно
спокойной.    Белый   песочек,    устилавший   дно   бочага,   словно   бы
свидетельствовал о чистоте и прохладе хрустальной влаги.
     Беглецы  помедлили  несколько  секунд,  будто  не  решаясь  совершить
кощунство.  Но столб огня, взметнувшийся совсем рядом - занялась кряжистая
ель,  -  заставил их прыгнуть в бочаг. Воды было только по грудь Ивану, и,
чтобы скрыться с  головой,  им  пришлось сесть.  Места в  тесной ямке едва
хватило для двоих.
     Скоро пожар бушевал прямо над ними. Иван и Алпа успевали на мгновение
высунуть голову из воды,  чтобы схватить воздуху,  и  снова погружались по
самую макушку.
     Они не видели,  как,  подпрыгнув,  выстрелило ружье,  лежавшее на мху
рядом  с  бочагом,  как  взялась огнем  его  ложа,  как  пламя налетело на
брошенный здесь  же  берестяной пестерь Алпы.  Не  видели  побратимы,  как
рушились вековые  деревья,  как  из  треснувших стволов  лесных  великанов
фонтанами била горящая смола.
     Но  огненное действо длилось недолго.  Пожар ушел  дальше,  оставив у
себя  в  тылу  обугленные колонны,  черную землю,  россыпи углей и  завалы
тлеющих валежин, от которых поднимались густые струи дыма.
     Когда Иван и Алпа выбрались из воды,  первым,  что они увидели,  были
останки ружья  и  груда  пепла  на  месте пестеря.  Вогул ткнул ичигом эту
жалкую  кучку,  она  беззвучно  распалась,  обнажив  кусок  металла.  Алпа
наклонился,  поднял топор без топорища.  Встретился глазами с Иваном.  Тот
только  вздохнул  виновато.  Потом  отвязал  от  кушака  ставшую  ненужной
пороховницу и бросил в бочаг.


     Пауль,  расположенный на  берегу  порожистой реки,  был  невелик.  По
травянистой террасе без всякого порядка разбрелись с  десяток полуземлянок
и  чумов,  а в стороне,  вдоль опушки бора,  выстроились амбары на <курьих
ножках> -  высоко опиленных пнях. Посреди поселка возвышался огромный кедр
с  истрескавшимся от  старости стволом;  ветви  его,  увешанные шкурами  и
цветными   лоскутьями,   лениво   трепетали   на   слабом   ветру,   среди
раскачивающихся хвойных  лап  по  временам  открывались  черепа  оленей  с
раскидистыми рогами.  На большом кострище,  черневшем поблизости от кедра,
были уложены свеженаколотые дрова,
     Несколько вогулов  беспрерывно сновали между  юртами,  и  землянками:
один устраивал треногу из бревен,  к которой затем подвесил большой медный
котел, другой подносил из тайги широкие свитки бересты, третий сооружал из
тесин  невысокий помост подле кедра.  Коренастый чернявый мужик в  красной
рубахе  бросался подсоблять всем  по  очереди.  И  только двое  вели  себя
степенно -  тот,  кто  стоял  у  двери обширной полуземлянки с  берестяной
крышей,  украшенной оленьими рогами,  и  тот,  что расхаживал вдоль опушки
тайги, окружавшей пауль. Оба они были до зубов вооружены - на поясе колчан
и нож, за плечом лук, в руке короткое копье. Изредка из покрытого оленьими
шкурами чума появлялся шаман.  Отдавал короткие указания и вновь скрывался
за меховой полостью.
     Иван и  Алпа,  наблюдавшие за поселком,  из зарослей малины на склоне
холма,  переговаривались вполголоса,  то  и  дело  опасливо  озирались  по
сторонам.
     - Праздник,   говоришь?   -  задумчиво  сказал  Иван.  -  А  чего  им
праздновать - что нас зажарили?
     - Похоже,  медвежья пляска будет. Вон порылитыхор как убрали - и дров
наготовили, и котел принесли...
     - Порыли... чего?
     - Священное место, значит, - с некоторой обидой пояснил Алпа. - Здесь
собираются...
     Вогул не  договорил.  Тело его  напряглось,  словно перед прыжком,  в
глазах  появилось какое-то  странное выражение -  боль  и  радость вместе.
Проследив за взглядом Алпы,  Иван увидел, как из небольшой избушки на краю
пауля  вышла  невысокая девушка  в  широком  ярко-синем  платье,  расшитом
красными узорами.  Волосы ее были заплетены в две толстых косы,  унизанных
бляхами, кольцами, убранных разноцветными лентами.
     Некоторое время  побратимы молча  наблюдали за  обитательницей пауля.
Она неутомимо носилась по всему стойбищу -  то от юрты к камельку,  где на
воткнутых в  землю  прутьях пеклись лепешки,  то  взлетала по  ступенькам,
вырубленным в бревне, к устроенному высоко над землей лабазу, то спешила с
берестяными ведрами  к  реке.  А  едва  выдавалась свободная  минута,  она
присаживалась на пороге избушки и быстрыми стежками сшивала оленьи шкуры.
     - Добрая хозяйка будет, - наконец заметил Иван.
     Вогул покраснел, словно похвала относилась к нему.
     Когда  девушка  в  очередной раз  направилась к  амбару,  ближе  всех
стоявшему  к  месту,   где  прятались  побратимы,  Алпа  неожиданно  издал
трескучий горловой звук. Помолчал несколько секунд и снова застрекотал.
     Девушка замерла на лестнице, прислоненной к амбару, потом с какими-то
неловкими,  суетливыми движениями стала  доставать припасы.  Со  всех  ног
бросилась к камельку,  сложила возле него добро,  взятое из амбара.  Потом
ненадолго скрылась в маленькой избушке на краю пауля.  Выйдя оттуда в шали
и  с  туеском в  руке,  она что-то сказала вооруженному вогулу,  мерявшему
шагами опушку, и скрылась в лесу.
     Когда среди стволов бора,  подходившего к малиннику, замелькало синее
платье,  Алпа  опять  негромко прокричал кедровкой.  Сказал,  не  глядя на
Ивана:
     - Подожди. Я быстро.
     И, пригнувшись, нырнул под полог ветвей, пестревших крупными ягодами.
     Они появились совершенно бесшумно.  Иван даже вздрогнул,  когда перед
ним  возникло  девичье  лицо,  обрамленное цветастой шалью.  Алпа,  шедший
следом, с затаенной гордостью сказал:
     - Вот, это Пилай...
     - А  меня Ивашкой зовут,  -  молодой человек во  все глаза смотрел на
возлюбленную побратима,  а  та,  напротив,  отводила взгляд.  -  Да  ты не
робей...
     - Она и не боится, - ответил за нее Алпа. - Просто нрав такой.
     Как  бы  подтверждая его  слова,  Пилай  быстро заговорила,  избегая,
однако, смотреть на Ивана.
     - Нельзя вам здесь...  Если ветер изменится, на пауль понесет - сразу
собаки учуют...
     Иван беспомощно развел руками.
     - Нам деваться некуда. Мы ведь не за здорово живешь пришли...
     - Да я уж сказывал ей, - вмешался Алпа. - А она свое...
     - Завтра много гостей будет:  шаманы с Пелыма,  с Сосьвы...  По тайге
ходить станут, набредут...
     - А что за сборище такое?
     - Медведя убили.
     Иван и Алпа надолго задумались. Пилай решилась прервать молчание.
     - Надо вам, однако, в мань-кол схорониться...
     - Замолчи! - чуть не закричал Алпа.
     На лице его был написан неподдельный ужас.
     Иван недоуменно воззрился на товарища, потом спросил:
     - Чего благуешь?
     - Грех...  грех...  Нуми-Торум накажет... - побелевшими губами шептал
Алпа.
     - Вон видишь, на краю пауля самая маленькая избушка, - сказала Пилай,
впервые прямо взглянув на Ивана. - Это и есть мань-кол - бабий дом...
     - Нельзя мужикам в мань-кол!  -  прервал ее Алпа.  -  Даже шаман туда
войти не смеет. Грех великий. Убьет Нуми-Торум.
     - А это еще кто? - с подчеркнутым спокойствием узнал Иван.
     - О-очень большой бог,  - почтительно закатив глаза, отвечал вогул. -
Са-амый большой...
     - А как же тот... за народом смотрящий мужик?
     - И тот большой, и этот большой. Нуми-Торум, однако, главнее...
     - Морока с вами. У нас просто: один всех выше...


     Иван  сидел  на  чурбачке возле  чувала,  смотрел,  как  огонь  лижет
закопченные бока котелка. И, не оборачиваясь к побратиму, ничком лежавшему
на нарах, вполголоса говорил:
     - Да уймись ты, ничего тебе не будет... Хоть то в соображение возьми,
что  двум  смертям не бывать,  а одной не миновать.  Ну,  остались бы мы в
кустах сидеть - только и выждали б, что кто-нибудь на нас наскочил...
     Поднялась шкура, закрывавшая вход, и в избушку, согнувшись под низким
косяком, вошла Пилай.
     - Выспались? - В глазах ее притаилась тревога.
     - Я-то слава богу.  А он,  -  Иван кивнул в сторону побратима,  -  он
жалится: всю ночь продрожал-де. Вот сижу увещеваю...
     - Я и сама-то... - призналась Пилай. - Днем-то не так страшно.
     После короткой паузы сказала - уже другим повеселевшим голосом:
     - А  гости  уже  подходят -  пелымских шестеро на  той  стороне речки
показалось. Сейчас поедут за ними.
     - У вас что, лодка есть? - заинтересовался Иван.
     - Не одна еще.
     - А говорили, что к вам по воде не подняться.
     - Наши вниз и  не  плавают -  здесь поблизости.  Да  на озера ходят -
лодки-то берестяные, на плече унести можно...
     Весь  день  Иван  и  Алпа сменяли друг друга возле крохотного окошка,
прорубленного над входом и следили за тем, что делается в пауле.
     - На  миг  не  отходит,  -  наконец сокрушенно произнес Иван.  - Поди
подберись тут к статую...  От кого он только бережет-то его.  К  вам  ведь
только свои добираются.
     Алпа с усмешкой посмотрел на вооруженного вогула, сидевшего у входа в
<рогатую> полуземлянку, и сказал:
     - От своих и берегут.  Сколько драк между шаманами из-за Золотой Бабы
было. Украсть несколько раз пытались - кто ею владеет, тому вся тайга дары
несет... Вот Воюпта и бережет ее пуще глаза.
     Вдруг откуда-то с реки послышался частый вороний грай.  И почти сразу
же отозвались невидимые из мань-кола птицы в самом пауле.  Со всех  сторон
неслось  карканье.  Когда  Иван  с  недоумением  прильнул к оконцу,  чтобы
понять, чем вызван вороний переполох, Алпа бесстрастно сказал:
     - Не птицы кричат, люди кричат.
     Побратим повернулся к нему с вопросительной миной на лице.
     - Значит, увидели лодку - медведя убитого везут...
     Иван не стал задавать вопросов и весь обратился в зрение и слух.
     На травянистой поляне тем временем появились люди - их было несколько
десятков.  Одни в шаманских одеяниях, обшитых лентами, галунами и бляхами,
с татуировкой на лице,  другие - в обычных охотничьих доспехах из звериных
шкур.  Все  они  двигались к  берегу реки,  размахивая руками и  каркая на
разные лады.
     Вот на узкой полоске воды,  видной из окошка,  появилась берестянка с
тремя гребцами.  Едва  лодка ткнулась в  берег,  как  к  ней  кинулись все
многочисленные обитатели пауля.  Поднялся целый  фонтан брызг -  люди  что
есть силы колотили по воде,  обдавая друг друга,  весело крича по-вороньи.
Потом  несколько  десятков  рук  подхватили  тушу  медведя,  бурой  массой
возвышавшуюся на  дне берестянки,  и  потащили добычу к  священному кедру,
украшенному шкурами и цветными лоскутьями.
     Иван и Алпа увидели,  как старый шаман что-то бранчливо сказал Пилай,
как она, вспыхнув, бросилась к мань-колу.
     Войдя, она с обидой произнесла:
     - Прогнал - грех, мол, тебе на медвежьем празднике вертеться...
     - Что ж у них тут такое важное будет? - с усмешкой спросил Иван.
     - У  зверя  убитого прощенья просить будут.  Обманывать его  станут -
тебя не мы убили,  тебя олени,  или менквы, или птицы заклевали... - очень
серьезно ответила Пилай.
     Иван недоверчиво слушал.
     - Правду говорит,  -  подтвердил Алпа.  -  Личины понадевают.  Сам-то
Воюпта,  видно,  журавлем оденется -  так  уж  положено...  Голову да  шею
журавлиную из деревяшки приладит...


     Караульный, приставленный к <рогатой> землянке с берестяной крышей, с
завистью глядел в  сторону кедра,  где все уже было готово к  празднеству.
Перед головой медведя,  уложенной поверх свернутой его  шкуры на  помосте,
пылал большой костер,  выхватывая из тьмы нижние ветви священного дерева и
часть поляны.  От котла,  черневшего среди пламени,  стлался пар.  Шаманы,
собравшиеся на праздник, сидели на земле полукольцом, почтительно глядя на
морду убитого зверя.  Позади них расположились сопровождавшие их  служки в
охотничьей одежде.
     Страж  Золотой  Бабы  ощутил  болезненный  тычок  в  спину.  Суетливо
повернулся. Перед ним стоял Воюпта, только что вышедший из землянки.
     - Зеваешь?  -  прошипел шаман и,  отстранив караульщика, направился к
костру, позванивая монистом.
     Увидев его,  сидевшие у  костра замерли,  сложив руки на  коленях.  А
Воюпта, глядя поверх голов, прошествовал к помосту, взял лежавший рядом со
шкурой бубен и  стал нагревать его над огнем.  Потом отошел от костра и на
минуту замер,  словно давая гостям возможность насладиться созерцанием его
костюма.  Тут  и  впрямь было  на  что  посмотреть.  На  голове у  колдуна
топорщилась шапка из меха росомахи,  обшитая бубенцами. Балахон из оленьей
кожи украшали десятки, а может быть и сотни, блях, монет, лент, деревянных
фигурок; гирлянды медвежьих и волчьих зубов опутывали шею.
     Сухо  и  величаво поклонившись зрителям,  Воюпта  поднял над  головой
бубен,  обтянутый  кожей,  и  задергал  им  со  всевозрастающей скоростью.
Колокольцы на  обруче бубна  залились тонко и  тревожно.  Резким движением
шаман выхватил из-за  пазухи лапку гагары и  что  есть  мочи  стал  бить в
бубен.  И вдруг присел,  закрыв лицо руками.  Но через несколько мгновений
ладонь его снова колотила по инструменту, вызывая глухие угрожающие звуки.
     А потом кудесник начал крутиться на одной  ноге,  визжа  и  причитая,
заклиная и будто бы жалуясь кому-то.  Словно вихрь,  носился он по поляне,
то подпрыгивал,  вздымая полы своего  балахона,  то  начинал  кататься  по
траве, как в припадке.
     Когда  камлание закончилось,  Воюпта дал  знак  одному из  постоянных
обитателей пауля,  сидевшему во втором ряду зрителей. Тот резво поднялся и
кинулся в одну из юрт. Спустя полминуты появился оттуда вместе с Жиляем.
     Пленник остановился возле костра,  опасливо озираясь по  сторонам.  И
замер, услышав голос шамана, звучавший с грозно-пророческими интонациями:
     - Рущ! Ты помогал. Тебе верю. Хочу совсем вера иметь. Клятва даешь?
     - Да нешто я... - с подчеркнуто преданным видом начал Жиляй.
     - Я говорю!  -  Воюпта зыркнул на него глазами,  в которых отражались
языки пламени. - Клятва даешь?
     - Даю, даю, - поспешно согласился цыган.
     Последовал новый знак шамана одному из его служек,  и  на траву перед
Жиляем упали две половинки собачьего трупа.
     - Пройди между разрубленный собак!
     Цыган, боязливо семеня ногами, прошел, как ему было указано.
     - Садись! Праздник смотри! Верю тебе!
     И шаман отошел в сторону.
     Из темноты немедленно вынырнули двое вогулов,  ведя на кожаном аркане
белого оленя.  Когда тот  замер возле костра,  едва приметно поводя своими
синеватыми глазами,  из полукруга зрителей поднялся один - молодой шаман -
и  с  криком вонзил нож  оленю под лопатку.  Жертвенное животное рванулось
вперед,   но  двое  его  поводырей  крепко  держались  за  концы  тынзяна.
Повалившись на бок, олень забился, закусив язык.
     Прошло всего несколько мгновений,  а сердце оленя,  его почки,  мозг,
печень  уже  дымились в  расписных деревянных чашах,  и  один  из  шаманов
поливал их  кровью.  Воюпта взял в  руку трепещущий глаз и  сунул ладонь к
лицу Жиляя.  Тот в  ужасе отшатнулся,  но старый шаман умело впихнул ему в
рот студенистую массу.  И пока цыган,  перемазанный кровью,  содрогаясь от
отвращения,  пытался  проглотить  глаз,  Воюпта  с  ласковыми  интонациями
повторял:
     - Е-ешь, рущ! Е-ешь, гость дорогой!..
     Когда  гости  немного подкрепились оленьим мясом,  Воюпта  поднялся и
сказал:
     - Пляска, однако, начинать надо.
     И  пошел  к  рогатой полуземлянке.  Шаманы  и  их  служки последовали
примеру хозяина и разбрелись по чумам и землянкам.
     Через  некоторое  время  стали  появляться  вновь.   Но  теперь  было
невозможно узнать,  кто  есть  кто,  -  каждый  был  одет  в  какой-нибудь
необычайный костюм и  с  маской на лице.  Одни в вывороченных мехом наверх
малицах и  берестяных колпаках,  с  длинными деревянными носами,  другие в
лохматых париках из  размочаленного луба,  скрывавших все  лицо,  третьи в
звериных шкурах, с рогами на голове, четвертые в женских одеяниях и шалях.
У многих в руках были различные инструменты -  у кого сангультап,  похожий
на гусли,  у кого суп-думран -  свирель, у кого - кат-думран - нечто вроде
скрипки. У других - палицы, копья.
     Наконец из  полуземлянки появился <журавль> -  из  прорези вывернутой
мехом   наружу   малицы   торчал   березовый  шест   с   птичьей  головой,
заканчивавшейся длинным клювом.
     Один Жиляй остался в чем был - в красной рубахе и помятом грешневике.
Какой-то сердобольный <менкв> в берестяном колпаке сунул ему грубую личину
из такой же бересты.  Цыган со вздохом надел ее,  нахлобучил шляпу. К нему
подскочило какое-то  существо  с  огромным  горбом  и  петушиным  гребнем,
поднесло чашку  с  мутной жидкостью.  Жиляй  отрицательно покачал головой.
Тогда существо отхлебнуло из чашки и причмокнуло:
     - Пить нада! Хорошо будет. Башка веселый будет.
     Жиляй с сомнением взял в руки деревянный сосуд,  хлебнул.  Сморщился.
Запустил пальцы в чашку. Поднес к огню бесформенный ослизлый кусок.
     - Гриб! - подбадривало существо. - Хорошо!
     - Так то ж мухомор! - крикнул Жиляй и плюнул в траву.
     - Все пьют! Все башка веселый!
     Цыган  оглянулся.  Возле  костра  действительно  толпились  <менквы>,
<олени>,  <глухари>,  <утки>  и  иные  ни  на  что  не  похожие  твари  и,
приплясывая на месте, пили из таких же деревянных чаш.
     Тогда Жиляй залпом опрокинул в  себя  мухоморную жижу и  с  отчаянной
бесшабашностью бросил оземь свою многострадальную шляпу...


     Караульщик потерянно топтался у  входа  в  капище,  не  сводя глаз  с
освещенной костром поляны,  где вовсю шло веселье.  Гудение струн, сипение
свирелей,  крики  людей  и  треск  углей,  скачущие фигуры  в  причудливых
одеяниях,  отбрасывающие гигантские тени, - это зловещее действо тревожило
сердце одинокого стража,  и  он  то и  дело воинственно потряхивал копьем,
словно сам собирался пуститься в пляс.
     Среди  сонма  топчущихся  и   скачущих  возле  священного  кедра  уже
невозможно было  разобрать отдельные фигуры.  Только  красная рубаха Жиляя
мелькала то  там,  то здесь.  Маска сбилась,  из-под нее торчала спутанная
борода.  Цыган  откалывал вприсядку,  по  временам зычно выкрикивая:  <Эх,
жизнь  копейка!   Голова  -  наживное  дело!>  И  снова  пропадал  в  гуще
беснующихся...
     Когда  с   краю  толпы  отделились  двое  -   <журавль>  с  отчетливо
выделяющейся  в  свете  костра  деревянной  <шеей>  и  невысокий  <менкв>,
караульщик почтительно отступил  в  сторону  от  входа  и  пропустил обоих
участников пляски в капище. Присел на корточки, опершись на копье.
     Веселье  мало-помалу  начинало  угасать.   В   костер  давно  уже  не
подбрасывали  хворост,   и  он  стал  оседать,  сгоревшие  дрова  и  ветви
рассыпались, угли тлели в траве.
     Страж  поднял  голову  -  над  краем  леса  едва  заметно посветлело,
поблекли  звезды.   Крики  и  гудение  струн  слились  в  монотонный  гул,
постепенно сходивший на нет.  Одна за другой от костра, пошатываясь, брели
фигуры в масках, шкурах и колпаках, скрывались в чумах и землянках.
     И вдруг караульщика словно подбросило.  К нему направлялся <журавль>,
голова  его  свесилась  набок,   клюв  уныло  колебался,  словно  подбирая
просыпанное зерно.
     Страж  вскинул копье,  загородил вход.  Из  прорези малицы высунулась
седая голова Воюпты. Он с усталой злостью бросил:
     - Уйди!
     Караульщик отскочил  в  сторону,  с  задумчиво-недоуменным выражением
уставился на шкуру,  закрывавшую дверной проем. И тут же его снова точно в
грудь толкнуло - из землянки послышался душераздирающий вопль.
     Сбежавшиеся  к  капищу  увидели,   как  старый  шаман,   позабыв  про
усталость,  что есть силы колотит журавлиной шеей незадачливого стража,  а
тот, катаясь у его ног, норовит закрыть голову от ударов клюва.
     Когда несколько гостей, одетых кто менквом, кто оленем, кто женщиной,
проникли вслед за Воюптой в землянку,  они увидели,  что у противоположной
стены ее навалены связки мехов, мерцают расставленные полукругом лампады.
     Старый  шаман,  не  в  силах  произнести ни  слова,  только стонал и,
исступленно раскачиваясь,  показывал на квадратную дыру, вырезанную в углу
берестяной крыши.


     В высокой траве, росшей вдоль опушки, темнели три бесформенные груды.
Но  едва по  краю леса размеренно прошагала фигура с  копьем,  две из  куч
зашевелились, приподнялись над поляной.
     Клубок меха прошептал:
     - Вроде пронесло. Наляжем, Иван, недалеко до реки.
     И  распрямился во весь рост.  В  руке у  него была журавлиная <шея> с
клювом.
     Иван тоже встал и, сдернув с головы колпак менква, сказал:
     - Чего мы с собой все это тащим?
     - Да впопыхах-то...  -  С этими словами Алпа отшвырнул <шею> и взялся
за край свернутой шкуры, лежавшей рядом с беглецами на траве.
     Иван тоже отбросил колпак и взялся за другой конец шкуры.
     На  берегу реки  стояло несколько берестянок.  Когда подтащили к  ним
шкуру,  за  которой оставался на  песке глубокий след,  над крайней лодкой
поднялось лицо Пилай.  Легко выскочив из своего укрытия, девушка столкнула
берестянку на воду и бросилась помогать побратимам.
     - Ты лучше лодку держи, - сказал Иван и откинул край шкуры.
     В предрассветной  мгле  сокровенно  блеснуло  тело  идола  - это была
небольшая - в половину человеческого роста - фигура обнаженной  женщины  с
поднятыми руками.
     С  огромным напряжением подняв  Золотую Бабу,  Иван  и  Алпа  кое-как
дотащили ее до берестянки.


     Ряженые,  размахивая  факелами,  как-то  развинченно мотаясь  во  все
стороны, мчались вдоль темной полосы, тянувшейся по серой от росы траве.
     Жиляй выбежал на берег одним из первых. Крикнул:
     - А здесь-то борозду какую пропахали!
     Подоспевший Воюпта несколько мгновений не  мог заговорить,  с  трудом
переводя дыхание.  Все с почтительным страхом смотрели ему в лицо,  ожидая
приказаний.
     - Беда!  -  наконец прохрипел шаман.  - Сушь стоял. Вода совсем мало!
Как бы закол не обсох, как бы не убежали...
     И  быстро  оглядев  столпившихся  вокруг  него  <менквов>,  <оленей>,
<уток>, стал распоряжаться. Одному из своих служек велел:
     - Десять  людей  возьми.   Бегите  Витконайкерас.  Качающийся  Камень
столкните.
     Другому показал на лодку:
     - Пять людей плывите! Может, перед заколом догоните...
     Остальным крикнул:
     - Лодки берите! Перешеек побежим! Рущ! Со мной будешь.
     Жиляй,  с очумелым видом слушавший Воюпту,  покорно кивнул и бросился
помогать тем, кто взваливал берестянки на плечи.


     Лодку несло в <трубе> -  река, сжатая отвесными скалами, пенилась и с
шумом билась о гранит.  Иван и Алпа вовсю работали веслами,  а Пилай, сидя
на носу, вглядывалась в курящуюся туманом поверхность воды по курсу лодки.
     - Ну  чего как  пришибленные?  -  прервал молчание Иван.  -  Все ведь
любо-мило вышло.
     - Боюсь.  Ее боюсь,  - повернулась к нему Пилай и украдкой указала на
золотую статую.
     - А  ты  пообещай ей подарить чего-нибудь,  -  с  улыбкой посоветовал
Иван. - Может, она нам и пособит от Воюпты удрать.
     Вскоре Пилай вскрикнула:
     - Загорожено! Река загорожена!
     Иван  даже  привстал,  чтобы  лучше  видеть,  что  делается  впереди.
Действительно,  от  одного скалистого берега к  другому протянулся высокий
забор из бревен.
     - Ого!  Сажени три будет...  -  растерянно проговорил Иван.  -  Во-он
почему тебе,  Алпа, старики-то толковали, что вверх по реке не даст пройти
этот ваш... за народом надзирающий...
     - Мирсуснехум, - испуганно подсказала Пилай.
     - Во-во. Только, на мои глаза, не его это рук дело.
     Закол стремительно приближался.  Иван стал поворачивать лодку,  чтобы
ее  навалило  на  преграду  боком.  Когда  борт  ткнулся  в  обросший илом
частокол,  он  стал  перебирать  по  нему  руками,  ведя  берестянку вдоль
бревенчатой стены.
     Между тем  почти совсем рассвело,  и  река  была видна на  всем своем
протяжении до первого поворота. Отсюда казалось, что лавина воды катится с
холма.
     - Назад не выгрести,  -  обреченно сказал Алпа, проследив за взглядом
товарища.
     - Сам вижу,  -  пробормотал Иван. - Думать надо, как вниз пройти... В
заколе дырки должны быть - иначе его водой снесло бы... Помогайте!
     И с новой силой стал перебирать руками по звеньям городьбы. Но теперь
он  старался вести  лодку  на  некотором удалении от  закола,  внимательно
вглядываясь в поток за бортом.
     - Есть! - Иван кивнул вниз.
     В прозрачной воде было хорошо видно,  что несколько бревен обрывались
недалеко от поверхности.
     - Ну,  что делать будем?  -  Иван переводил взгляд с Алпы на Пилай. -
Статуя нам  не  перетащить через закол.  Здесь бросать придется,  а  самим
подныривать.
     На  лице  вогула появилась протестующее выражение,  он  хотел  что-то
сказать, но побратим не дал ему заговорить.
     - Делать-то нечего. Те, знать, нашу хитрость открыли уже... Тут не до
жиру, быть бы живу. Черт с ним, с идолом!..
     - Не можем мы, - наконец прервал его Алпа. - Не умеют вогулы плавать.
     - Ат незадача!  -  Иван пристукнул кулаком по колену.  - А ну давайте
еще вдоль загородки проплывем, авось где щелка найдется...
     И снова они лихорадочно принялись пересчитывать руками бревна закола.
Уткнулись в нависший над водой край скалы.
     - Назад  пошли!  -  быстро  сказал Иван  и  глянул в  сторону речного
поворота.
     В глазах его была тревога.
     Снова  погнали лодку вдоль закола.  Руки  всех  троих мелькали с  еле
уловимой быстротой. Когда прошли середину реки, Пилай крикнула:
     - Стой!
     Иван и  Алпа  вытянули шеи в направлении,  указанном девушкой.  Перед
самым носом берестянки слышался мерный плеск.  Казалось,  разбухшие  торцы
четырех  бревен размеренно бьют о поверхность потока,  поднимая мгновенные
буруны.
     Подогнав лодку к этому месту, Иван сунул ладонь между водой и концами
лесин. С мрачной усмешкой сказал:
     - Вершок будет... А у нас борт - во где.
     Задумался на  несколько мгновений,  потом взглянул на потерянные лица
вогулов,  с  тоской  всматривавшихся в  скалистую расселину,  из  раствора
которой скатывался свинцово отблескивавший вал воды.
     - Чего глядеть-то! За весла беритесь.
     Алпа и Пилай молча повиновались. Иван энергичными взмахами весла гнал
лодку к берегу,  противоположному тому, где они только что были. Суденышко
с трудом преодолевало мощное течение.
     - Крепче,  крепче  налегайте!  -  подгонял Иван,  а  сам  то  и  дело
поглядывал в сторону речной излуки.
     Он правил к  ржаво-бурой осыпи,  громоздившейся над скалой.  И  когда
берестянка достигла ее,  прыгнул на  камни.  Кое-как удерживаясь на  груде
валунов,  по временам оступаясь в  воду,  он принялся нагружать берестянку
камнями.
     - Разбрасывайте по дну! Притопим лодку, авось проползем...
     Алпа  и  Пилай  послушно принялись раскладывать груз.  И  борта стали
постепенно уходить в воду.
     Вдруг девушка выронила камень и  испуганно охнула.  Иван  вскинулся и
сразу  увидел то,  что  ужаснуло Пилай.  Из-за  поворота вылетела лодка  с
несколькими гребцами. Лопасти весел мелькали с угрожающей быстротой.
     Почти одновременно и преследователи увидели беглецов.  Яростный гомон
голосов  заметался в  гранитном ущелье  <трубы>.  Над  лодкой  взметнулись
несколько рук с копьями.
     Алпа  закрыл лицо  ладонями и  ничком сунулся на  дно  лодки,  словно
надеясь таким образом укрыться от ревущего воинства.  Пилай шарила глазами
вокруг себя, будто ища убежища.
     - А  ну  шевелись!  -  с неожиданной злостью рявкнул Иван и швырнул в
свою лодку сразу два камня.
     Плечи Алпы вздрогнули,  как от удара. Он поднял на Ивана помутившиеся
от  страха  глаза.  Встретившись с  его  горящим  взглядом,  как-то  разом
встряхнулся,  принялся быстрее прежнего раскладывать груз  по  дну.  Пилай
тоже ожила, глядя на побратимов.
     Преследователи были  в  полуверсте,  когда  Иван,  присев на  осыпи и
прищурившись, прикинул осадку лодки. Жестко сказал:
     - Будет!
     Осторожно сел на корму, взял весло.
     - А теперь ложитесь!
     Пилай и  Алпа  распластались на  камнях,  а  Иван несколькими мощными
взмахами отогнал берестянку от осыпи и  направил ее к  просвету в  заколе.
Борта едва не черпали воду,  когда он перебрасывал весло с  руки на руку и
делал гребок.  До  преграды оставалась уже какая-то  сажень,  и  он рухнул
грудью на дно лодки. Послышался скрежет, треск, и Ивана обдало водой.
     Он  осторожно выпрямился.  Перед  ним  плескалась широкая лента воды,
круто уходившая за скалистый берег.  Повернувшись назад,  он увидел быстро
удалявшийся закол. И тогда крикнул:
     - Ушли!
     И тотчас же каньон взорвался воплями преследователей.  Спутники Ивана
с  опаской переглянулись и неожиданно для себя рассмеялись.  А он,  достав
нож,  принялся срезать с  бортов и кормы лохмотья бересты,  задравшейся от
удара о торцы бревен.
     Когда берестянка проскочила поворот, Пилай сказала:
     - Вон та скала с голой вершиной и есть Витконайкерас.
     Иван,  продолжая работать  ножом,  скользнул взглядом по  изрезанному
трещинами утесу. И вдруг озабоченно сощурился:
     - Солнце в глаза бьет, не пойму... Ровно как шевелится кто-то.
     Алпа тоже поднял голову, всмотрелся. Лицо его посерело.
     - Из пауля люди!
     Теперь и  Иван разглядел,  что на вершине копошатся несколько фигур в
нелепых одеяниях.  Облепив огромный валун,  они раскачивались вместе с ним
из стороны в сторону. Мгновенно поняв, что происходит, все трое налегли на
весла.
     Берестянка на  большой  скорости  влетела  на  шумливый  перекат  под
скалою.  И  одновременно с  вершины сорвалась глыба.  Со страшным грохотом
прыгая по уступам утеса,  она неслась,  казалось, прямо на лодку. И все же
беглецы,  отчаянно колотя веслами по воде,  опередили ее.  Подняв огромный
фонтан  брызг,  обрушенный преследователями камень  пронесся в  нескольких
саженях от кормы лодки.
     Но  едва Иван и  его  спутники успели отдышаться после бешеной гонки,
как их ожидала новая неожиданность. Когда, пройдя крутую луку, они выплыли
на  длинный плес,  вольно разбежавшийся между пологими лесистыми берегами,
из  сосняка,  который они  только  что  миновали,  высыпало больше  дюжины
участников ночного действа.  Спустив на  воду  три  берестянки,  <менквы>,
<утки>,   <волки>  и  прочие  существа,  предводительствуемые  <журавлем>,
бросились в погоню. Воинственные крики опять заметались над водой.
     Расстояние между преследователями и преследуемыми быстро сокращалось.
Пока преодолевали плес,  все три лодки,  вмещавшие ряженых,  шли рядом, но
потом они растянулись одна за другой.  В первой, где среди косматых шкур и
берестяных  панцирей  мелькала  красная  рубаха  Жиляя,  сидел  и  Воюпта.
Потрясая копьем, он то и дело хрипло вскрикивал, подбадривая гребцов.
     Прошли порог.  Мощная струя главного слива с огромной скоростью несла
берестяную посудину в  облаке водяной пыли,  и  беглецам лишь в  последний
момент удавалось заметить и  обойти многочисленные камни  в  русле.  Когда
молодых людей вынесло на чистую воду,  они обернулись назад. Лодка старого
шамана, вырвавшаяся вперед, тоже успешно преодолела препятствия.
     Проскочила и  вторая берестянка,  а  третьей не  повезло.  Налетев на
камень,  она навалилась на  него бортом и  мгновенно сложилась пополам.  В
волнах запрыгали, как мячи, головы преследователей.
     Когда подошли ко второму порогу, расстояние между лодками сократилось
настолько,  что  Воюпта  уже  не  скрывал своей  радости.  Он  то  и  дело
привставал, воздевая к небу копье и издавая воинственные вопли.
     Иван лихорадочно греб,  все чаще оглядываясь назад.  И вдруг внимание
его привлек ствол ели,  прибитый течением к камню у входа в порог.  Лесина
как бы зависла,  не решаясь ринуться на стремнину.  Ощетинившись обломками
ветвей, она подрагивала под напором струи.
     Решение пришло мгновенно. Крикнув Алпе: <Держи нос!>, молодой человек
швырнул весло на  дно  лодки и  схватил топор на  длинной суковатой ручке.
Когда берестянка уже входила в порог,  он с размаху всадил лезвие в еловый
ствол и с силой дернул его на себя.  Лесина отцепилась от камня и вслед за
лодкой полетела в ревущий поток, сжатый валунами. Но поскольку вошла она в
порог наискось,  ее  мгновенно развернуло поперек течения.  Иван  выдернул
топор и, кинув его под ноги, поднял весло. И в самое время - суденышко уже
неслось среди крутоверти огромных - в человеческий рост - валов.
     Ель,  развернувшуюся поперек  главной  струи,  немедленно навалило на
камни и как бы запечатало ею порог. Но лодки преследователей, подхваченные
мощным течением,  уже не  могли уклониться от  встречи с  острыми сучьями,
усеявшими ствол.  Они почти одновременно налетели на неожиданную преграду.
Податливая  береста  треснула,  разодранная  сразу  во  многих  местах.  В
огромные пробоины хлынула вода. Гребцов завертело в толчее волн.
     Оглянувшись, беглецы  увидели,  как на мокрые холки камней,  торчащие
среди  порога,  карабкаются  <менквы>,  <гуси>,  <волки>.   А   безутешный
<журавль>,  с  которого  ручьями лила вода,  стоя на мелководье,  куда его
выбросила волна,  исступленно машет кулаками вслед уносящейся  за  поворот
берестянке.
     Через час Иван и  его спутники пристали к  пологому берегу.  Выйдя из
лодки и потянувшись, Иван сказал:
     - Сейчас костерок соорудим, обсушимся и дальше...
     Нагнулся,  чтобы  взять топор.  На  мгновение замер,  потом сдавленно
позвал:
     - Сюда! Сюда идите!
     Когда встревоженные Алпа и  Пилай подбежали к нему,  то увидели,  что
Иван  держит  топорище,  пытаясь  оторвать  лезвие,  словно  прикипевшее к
большому камню,  лежавшему посреди лодки. Вот лезвие с усилием отлепилось,
вот снова с легким звоном прильнуло к ржаво-бурой шероховатой поверхности.
     Достав  из-за  пояса  нож,  молодой  человек  стал  прикладывать  его
поочередно ко  всем камням,  набросанным в  лодке.  И  каждый раз слышался
легкий щелчок - лезвие притягивала какая-то сила.
     Иван распрямился, утер рукавом испарину со лба. Сказал:
     - Ладно, что в суматохе не все камни выбросили.
     Пилай и Алпа непонимающе смотрели на него. Наконец девушка подавленно
сказала:
     - Заколдованные... Золотая Баба... Нет, Мирсуснехум...
     - Мы же говорили...  - охваченный суеверным страхом, Алпа прижал руки
к груди, отступил от лодки.
     - Да  не  причитай ты,  -  недовольно перебил  его  Иван.  -  Это  же
магнит-камень. Знаешь, что это такое?
     - Не-ет.
     - Да   это   же...   это  почище  всякой  Золотой  Бабы  будет.   Кто
магнит-камень найдет,  тому от казны знатная награда выйдет.  И  льгота во
всем великая...
     - А откуда ты про этот камень ведаешь? - недоверчиво, спросил Алпа.
     - Да у нас в деревне любой тебе про то, как искать его, расскажет, по
каким приметам на  руду выходить,  наслышались,  какое счастье рудознатцам
приваливает, коли на медь али бо на железо наскочат. Уж старики-то ворчать
стали: обнищали, мол, оборвались, а все мечтают жар-птицу ухватить, все по
горам шатаются...
     Иван с торжествующей улыбкой подбросил на руке увесистый камень.  И с
молодецким превосходством сказал, как будто ворчливые старцы могли слышать
его:
     - Вот она, жар-птица, попалась...


     Взбивая пыль, лошадь летела по улице поселка.
     Поминутно приподнимаясь на  стременах,  Иван  вглядывался в  открытые
окна заводской конторы - приземистого здания, выкрашенного желтой краской.
Когда он  был уже совсем близко,  в  глаза ему бросилась тщедушная женская
фигурка с коромыслом и ведрами. Придержав лошадь, Иван спрыгнул на землю:
     - Маманя!
     Женщина  обернулась на  его  голос.  Во  взгляде полыхнула мгновенная
радость. Поставив ведра, она бросилась на грудь сыну.
     Поглаживая ее по исхудавшим плечам, Иван ласково говорил:
     - Все, все, родная, скоро домой все поедем.
     - Я знаю... - Мать подняла на него глаза. На лице ее была скорбь.
     - Ч-чего знаешь? - недоверчиво спросил Иван.
     - Карла Иваныч уж распорядился,  чтоб семью нашу от работ освободили.
Днями обещался бумагу дать...
     Молодой человек пораженно смотрел на мать,  не в  силах произнести ни
слова. Наконец пробормотал:
     - Значит... значит...
     - Ради тебя она,  ради тебя...  -  со слезами в голосе говорила мать,
обняв Ивана.
     - Кто она? - все еще недоумевал он.
     Женщина еле слышно прошептала:
     - Аннушка...


     Управитель уже  садился в  свою  бричку после осмотра доменного цеха,
когда на усыпанную шлаком площадку влетел всадник.  Подняв облако пыли, он
остановился возле экипажа. Брови Фогеля полезли вверх.
     - Ты?!  -  Он обеспокоенно оглянулся, словно боялся, что кто-то может
подслушать.
     Увидев Тихона с уставщиками, скривился и негромко сказал:
     - Поедем отсюда. - И тронул лошадей. Иван пристроился рядом.
     Поднялись на плотину.
     - Ну и?.. - Немец избегал прямого вопроса о Золотой Бабе.
     - Ну и добыл я статуй - уворовал с капища их поганского.
     Фогель выронил из рук вожжи.
     - Золото?!
     - А  что  же  еще?  С  места  кое-как  сдвинешь.  Тяжеленный болван -
вот-вот, гляди, в землю уйдет.
     - А велика ли?  - Губы управителя побелели, он не замечал, что лошади
давно встали посреди плотины.
     - С ребятенка десятилетнего будет...
     - Так где же она? - нетерпеливо сказал Фогель.
     - Как уговорились - в лесу схоронил в приметном месте.
     - Тогда...
     - Не знаю только,  господин управитель,  придется ли ехать за ней.  -
Иван запнулся.  Потом сказал через силу,  глядя мимо Фогеля:  -  У тебя, я
слышал, с моей невестой другой уговор вышел. Ежели-де пойдет замуж...
     - Молчать! - досадливо крикнул управитель и испуганно оглянулся.
     - А чего мне?  -  как можно беспечнее отозвался Иван. - Я от людей не
таю ничего.
     Лицо  немца  как-то  сразу  посерело.   Казалось,   он  стал  меньше,
вдавившись в  кожаные подушки сиденья.  И  только  напряженный блеск  глаз
свидетельствовал о том, что творится в его душе.
     - Откажись от Анютки,  господин управитель, - негромко сказал Иван. -
Неровня она тебе... Что ей за старого-то идти...
     Ответа не  было,  и  тогда,  возвысив голос,  кержак резко  подался к
Фогелю, так, что лошадь под ним испуганно вдрогнула всем телом.
     - Аль не нужна уж тебе Баба Золотая?!
     Немец медленно обратил к нему лицо,  прорезанное глубокими морщинами.
Казалось,  скорбные тени залегли в этих суровых складках. Даже седой парик
стал выглядеть как-то траурно.
     - Я буду думать... Я завтра скажу тебе...


     Приотворив дверь,  Тихон прошмыгнул в  кабинет управителя.  Тот  даже
головы не  поднял.  Остановившимся взглядом он  смотрел на свои полусжатые
кулаки,  лежавшие перед ним  на  столе.  Что-то  бесформенное,  старческое
появилось в его ссутулившейся спине, в опущенных плечах.
     - Звали-с? - нарушил тишину приказчик.
     - Скажи,  Тихон, - нетвердым голосом проговорил немец. - Что на свете
всего важнее?
     - Так  это  ведь...   как  кому,  -  с  почтительным  смешком  сказал
приказчик. - Если, примерно, нашему брату, так начальство богопоставленное
почитать...
     На лице Фогеля появилось выражение досады.  Он стукнул по столу своим
вялым кулаком и поднялся:
     - Самое  главное!  Что  самое  главное?!  Богатство?  Власть?  Любовь
женская? Что?
     - А-а,  это-то?..  Тут,  Карла Иваныч,  по моему разумению,  и рядить
нечего. Как говорят, крякнешь да денежкой брякнешь - все у тебя будет.
     Управитель вышел из-за  стола и,  покачиваясь,  тяжело прошествовал к
Тихону. Заговорил, размахивая рукой перед носом приказчика:
     - Эта пословица обманывает - здоровье не купишь. Любовь не купишь.
     - Не  знаю,  как  насчет здоровья.  А  касательно любви...  Опять  же
пословка есть: были бы побрякунчики, будут и поплясунчики.
     - Какие побрякунчики? - пьяно изумился Фогель.
     - А вот эти, - Тихон с радостной улыбкой постукал себя по карману.
     Звон монет словно бы  несколько отрезвил немца.  Он  мотнул головой в
сторону входа:
     - Уйди!
     Когда за Тихоном закрылась дверь, Фогель постоял, потерянно озираясь.
Нетвердыми шагами прошествовал к  клавикорду.  Взял  с  крышки инструмента
миниатюру,  уставился на портрет налитыми кровью глазами. И вдруг что есть
силы хватил его о паркет.


                                  * * *

     - Здесь,   -   сказал  Иван,  указывая  на  кучу  молодых  березок  с
подвянувшей  листвой.  И,  оглянувшись  на  управителя,  стал  отбрасывать
деревца в сторону.
     Фогель стоял, сложив руки на груди, и ждал. На нем был мундир горного
офицера,  ботфорты и треуголка. За поясом торчали два пистолета с простыми
деревянными  рукоятками.   На   мрачном  лице  его   застыло  недоверчивое
выражение.  Однако, когда среди листвы мелькнули очертания золотой статуи,
он  весь  подался вперед,  на  щеках  выступили багровые пятна.  Рука  его
метнулась к пистолету.
     И  тут же  откуда-то  сверху раздался короткий свист.  Фогель вскинул
голову.  На толстой ветви кедра сидел,  свесив ноги в ичигах, Алпа. В руке
он держал длинный шест с привязанным к нему ножом.  Лезвие было направлено
на немца.
     Вогул укоризненно покачал головой.  Не  в  силах вымолвить ни  слова,
управитель снял  треуголку,  трясущимися пальцами  достал  из-за  подклада
свернутый лист.
     Иван  взял  бумагу,  внимательно прочел,  осмотрел подпись и  печать.
Сунул за пазуху и  произнес,  обращаясь то ли к  Фогелю,  то ли к  Золотой
Бабе:
     - Счастливо оставаться.


     На  берегу лесного ручья сидели Воюпта,  Жиляй и  несколько вогулов в
охотничьей одежде.  Все  были  вооружены луками  и  копьями.  Старый шаман
выжидающе  поглядывал  в  сторону  бора,  тянувшегося вдоль  ручья,  и  по
временам чуть запрокидывал голову набок,  явно прислушиваясь к  отдаленным
звукам, напоминавшим потрескивание углей.
     Из глубины чащи неслышно появился еще один вогул.  Подошел к Воюпте и
почтительно доложил:
     - Солдаты там. Большой лодка построили. Весла рубят...
     Лицо шамана напряглось. Глаза сузились. В его облике появилось что-то
хищное -  как  зверь,  учуявший добычу,  он  жадно  вслушивался в  цоканье
далеких топоров. Медленно сказал:
     - Однако, идти нада. С один сторона и с другой сторона.
     Оглядел свое воинство.
     - Ты, ты, ты... и ты - вокруг идите.
     Встал, жестом поманив за собой остальных.
     Едва  сделали  несколько  десятков  шагов  по   тайге,   шаман  вдруг
остановился,  стал смятенно озираться.  Следовавшие за  ним вогулы встали,
недоуменно глядя на Воюпту.
     - Рущ! Рущ! - восклицал старик.
     Вернулся  назад  к   ручью,   кинулся  в  одну  сторону,   в  другую.
Обескураженно глядя на темную стену бора, с болью проговорил:
     - Эй, рущ! Собака пополам рубил, между половинка ходил...


     На берегу, усеянном стружками и обрубками бревен, шли приготовления к
отплытию.  Несколько солдат в  синих мундирах увязывали узлы,  один из них
под   руководством  Фогеля,   распоряжавшегося  с   берега,   устанавливал
вырубленные из  цельного бревна  рулевые весла.  Потом  сошел  с  барки  и
принялся помогать остальным.
     Вдруг  из  кустов  тальника,  нависавших с  яра  над  полосой гальки,
скатилась фигура в красной рубахе.
     - Карла Иваныч! Господин управитель, помилуй многогрешного!
     Жиляй повалился у ног Фогеля, обняв его сапоги.
     Немец с оторопью глядел на кудлатую голову цыгана. В волосах застряли
мелкие ветки,  трава, какие-то перья. Под замызганной рубахой обозначились
острые лопатки, выпирал хребет.
     - Ты... ты откуда?..
     - От басурманов сбежал,  Карла Иваныч.  Сюда они идут,  вас повоевать
хотят.
     Сведя брови у переносья, Фогель оглядел берег.
     - Ладно, потом с тобой разберусь. Неси вон тот узел в барку.
     Когда  Григорий  оказался  на  борту  судна,  ему  бросился  в  глаза
продолговатый предмет,  обмотанный грубой  тканью,  лежавший  под  мачтой.
Цыган оглянулся на  Фогеля и  солдат:  они  были  заняты увязкой последних
тюков.
     Улучив  момент,   Жиляй  полоснул  по  мешковине  ножом  и  раздвинул
образовавшуюся прореху.  На  мгновение замер,  потом  резко  сдвинул  края
ткани.  Прошелся по  барке,  как-то  лихорадочно потирая руки и  покусывая
губу.
     Увидев солдат,  несущих тюки  и  фузеи,  он  бросился к  ним,  принял
сначала поклажу,  затем оружие. А когда они вернулись назад, чтобы собрать
оставшийся скарб, цыган быстрым движением перерезал веревку, которой барка
была привязана к берегу. И сразу встал к рулевому веслу на корме.
     Подхваченное сильным течением судно быстро отходило от берега.  Жиляй
успел  несколько раз  взмахнуть тяжелым веслом,  прежде чем  оставшиеся на
берегу заметили его бегство.  В первое мгновение Фогель остолбенел,  затем
выхватил из-за  пояса  пистолет и  бросился к  воде.  Солдаты,  ничего  не
понимая,  смотрели то на управителя, то на барку, то друг на друга. Только
когда грохнул выстрел,  они сообразили,  что происходит.  Но  не бросились
вслед за немцем, который, изрыгая проклятия на родном и на русском языках,
мчался по берегу вслед уходящему судну.
     - Не догнать, - флегматично промолвил один из солдат.
     - Не уйдет далеко. На такой барке вчетвером надо выгребаться. Как бог
свят, на пороге разобьет... - сказал другой.
     А Фогель,  совершенно обезумев от случившегося,  мчался,  не разбирая
дороги.


     Выстрел услышали и вогулы.  Шаман остановился.  Постоял,  ожидая,  не
донесется ли  еще  стрельба,  призывно махнул рукой  своим соплеменникам и
быстро двинулся через  березняк.  Поднявшись на  обрывистый берег,  Воюпта
увидел барку, несущуюся в лабиринте камней. С высоты порог казался кипящим
варевом, из которого то и дело выныривали мокрые лбы валунов.
     С  кормы  на  нос  поминутно перебегал человек  в  красной рубахе,  -
поработав одним веслом,  он спешил к другому. Но барка слушалась плохо, по
временам начинала поворачиваться поперек потока.  Однако рулевому какое-то
время удавалось выравнивать ее ход.  Когда же судно попало в главную струю
порога,  оно  сразу  потеряло управление и  его  развернуло кормой вперед.
Пролетев с полверсты и со скрежетом задев несколько камней,  барка с силой
ударилась о  гряду  валунов у  противоположного берега и  зависла на  ней.
Вогулы бросились в ту сторону, прячась за кустарником.
     Фогель увидел разбившуюся барку  совсем близко -  едва  выбежал из-за
поворота. До слуха его донеслись металлические удары. Приостановившись, он
увидел,  что Жиляй с  размаху бьет обухом топора по  чему-то  у  основания
мачты.  И  в  следующее мгновение в  руке его  блеснул продолговатый кусок
желтого металла.  Поняв, что беглец хочет завладеть хотя бы частью Золотой
Бабы, немец со всех ног кинулся к барке.
     Но  когда он  был уже рядом с  судном,  цыган даже не  сделал попытки
бежать.  Как бы  не  замечая наведенного на  него пистолета,  он  сидел на
корточках, протягивая к Фогелю отбитую руку статуи, и хохотал.
     Немец выстрелил почти не целясь.  Жиляй ткнулся лицом в днище барки и
выронил золотую руку.  Когда Фогель схватил ее и поднес к лицу, он увидел,
что в  месте откола совсем другой -  красный -  металл,  как бы окруженный
золотым ободком.
     Он медленно распрямился.  В  глазах его была пустота.  И в этот миг в
его грудь беззвучно вошла стрела с двойным оперением.
     Фогель лежал на спине.  Небо стремительно темнело. Солнце рассыпалось
черным  дождем.  Коснеющий язык  его  выталкивал изо  рта  только кровавые
пузыри. Но в последнем усилии он все же прохрипел:
     - Анете! Анете, она не есть золотая...


     Вокруг широкого тесового стола в  горнице сгрудились братья Ивана.  А
он  сам,  сидя  на  лавке  рядом  с  отцом  и  матерью,  высыпал из  сумки
ржаво-бурые камни. Анна, присевшая на край лавки у дальнего конца стола, с
затаенной гордостью смотрела на жениха.  Стоявшие подле нее Пилай и Алпа с
любопытством осматривались.
     Все  вокруг было  покрыто слоем  пыли,  из  углов  свешивались тяжкие
полога паутины.
     - Эхма!  -  воскликнул старший брат  Василий,  когда Иван прикоснулся
лезвием ножа к кучке руды. - А я думал, брешешь...
     Мать резко повернулась к Ивану, положила руку ему на плечо.
     - Не ходи ты в горное правление, не носи камень! Только беда от него.
Опять завод построят да мужика на работы погонят...
     - Верно маманя-то говорит, - сказал другой брат - Степан. - Да неужто
ты на руки свои не надеешься? Не гонялся бы, паря, за наградой.
     - Погодь,  - остановил его старик, неотрывно глядя на руду. - Помните
того енарала, что с управителем наезжал... как же его... Татищев! Слова-то
его не запамятовали?  Воля волей,  а о благе казенной радей. Крут Татищев,
но,  по всему видать, не о себе - о казне, о воинстве нашем печется. Зазря
над народом не измывается.
     - Сами ж говорили, тятя... - с упреком начал Василий.
     - А для кого мы годами по горам-то шарили,  все шурфами истыкали?!  -
разошелся старик.  -  Нешто из-за  одной лихой деньги?  Не-ет,  Вася,  для
обчества старались. А теперь вот вышел Ивану фарт, а он сокровище от людей
запрячет? Да и то сказать: навечно не схоронишь...
     В  сенях  раздался  топот  множества  ног,  послышались  возбужденные
голоса.
     Дверь,   взвизгнув,   распахнулась.  В  горницу  ввалилось  несколько
человек.  За  ними  теснились еще  и  еще.  Впереди  всех  был  коренастый
осанистый мужчина в  синем кафтане,  в  ладном грешневике,  с кнутовищем в
руке.  Чуть позади него два дюжих малых,  набычась,  оглядывали запущенную
избу.  Из-за спины предводителя этой компании выглядывал сухонький мужичок
с лицом недоросля.
     - Явились?!   -  загремел  обладатель  синего  кафтана,  бесцеремонно
проходя к столу. - И ты, касатушка, прилетела?..
     Он ядовито сощурился, глядя на Анну.
     - Ты,  Егорий,  что,  в хлев зашел? - подымаясь с места, тихо спросил
Антипа. И вдруг с яростью крикнул: - А ну шапки сымите, охальники!
     Но  незваные гости и  не  подумали подчиниться.  А  Егор,  с  той  же
ядовитостью усмехнувшись, сказал:
     - Это с тебя, смутьяна, надо было шапку-то снять. Да только с головой
вместе.
     Его свита с готовностью загоготала.
     - Эх вы!  -  горько произнесла мать Ивана.  - Людей не стыдитесь, так
хоть образам-то святым честь воздали бы...
     - Глядите на нее!  -  дурашливо крикнул кто-то из толпы.  - У самих в
красном  углу  мизгирь в  тенетах висит,  а  она  других  корит.  Хоть  бы
лампаду-то затеплили, анафемы...
     Великовозрастный недоросль  все  это  время  с  какой-то  отрешенной,
умильно-умоляющей улыбкой, не отрываясь, смотрел на Анну. Иван, постепенно
наливаясь кровью,  сидел неподвижно.  Только рука  его,  словно  позабытая
хозяином,  продолжала  играть  ножом  -  то  со  щелчкам приложит лезвие к
магнит-камню, то, легко звякнув, отлепит.
     Это позвякиванье заставило отца Анны обратить лицо к груде камней  на
столе. Рот его еще змеился в ядовитой усмешке, он еще хотел бросить что-то
дерзко-обидное.  Но в глазах его уже мелькнула растерянность.  Егор замер,
словно прикипев взглядом к груде руды.
     А нож все прыгал в руке Ивана -  то щелкнет,  то звякнет о камень.  И
один за другим немели лица ворвавшихся в дом, все взгляды были прикованы к
ржаво-бурой горке на широком тесовом столе.
     Рука Егора как бы помимо его воли потянулась к  шляпе,  и он медленно
стащил грешневик.
     Один за другим обнажили головы все, кто толпился у входа.
